Этот тщательно выстроенный природой баланс культур в какой-то момент был непоправимо нарушен безудержной финансово-промышленной экспансией транснационального капитала. Жестокая конкуренция за кошелёк потребителя заставила корпорации изменить саму природу потребления. Было очевидно что любая человеческая потребность имеет свой порог насыщения, по достижении которого покупатель перестаёт покупать, и этот порог не давал капиталу производителя оборачиваться с возрастающей скоростью через карман покупателя, увеличиваясь в объёме, чего страстно желает каждый капиталист.
Решение проблемы было найдено, и подсказал его людям не иначе как сам Сатана. Мировой капитал, узурпировавший власть не только над производством, но и над головами обывателей, через медийные структуры, создал глобальные потребительские стандарты, целиком ориентированные на массовое статусное потребление, главенствующей чертой которого стала принципиальная ненасыщаемость.
В прежние времена потреблять напоказ могла себе позволить лишь немногочисленная элита. Теперь же свирепый и неукротимый джинн по имени Консьюмеризм, выпущенный из постиндустриальной бутылки, вовлёк в это безумие все слои общества, создав все условия для тотальной дегуманизации мировой культуры. Он заставил человечество позабыть свои традиционные культурные ценности и инициировал быструю конвергенцию разнообразных культур планеты в единообразную и уродливую псевдокультуру безудержного потребления.
Природные ресурсы расходовались во всё возрастающих объёмах не с целью выживания и развития вида, а в качестве топлива для всеобщей бешеной гонки за социальным успехом мерилом которого стал размер потребления. Разумеется, выброс токсичных отходов человеческой деятельности в окружающую среду возрастал пропорционально взбесившемуся потреблению.
Природа ответила на этот экологический терроризм Пандемией, которая уничтожила большую часть населения, а вместе с ним и инфраструктуру потребительского общества, решительно положив конец статусному потреблению. Произошёл повсеместный откат цивилизации к примитивным формам хозяйствования. Диалектика взаимоотношений общественного бытия и сознания совершила очередной головокружительный виток, которого не могли предвидеть ни гениальный Карл Маркс, ни критиковавший его ещё более гениальный Макс Вебер, да простят нас оба именитых покойника.
Толян подошёл к Веркиному дому и призадумался у калитки, глядя во двор. Вездесущая повитель обвила стоящее на земле колодезное ведро так что было ясно что им не пользовались как минимум дня три. Это было странно, потому что чистоплотная Верка намывалась в корыте каждый день. Не политые цветочки у крыльца склонили головки, и это тоже было необычно, потому что Верка дорожила своими цветами и не было случая чтобы она забыла их когда-то полить.
Толян осторожно подёргал ручку двери. Дверь была заперта изнутри на щеколду. Закрыты были и окна, и даже ставни опущены. Где-то изнутри билась об оконное стекло и брунжала раздосадованная муха. Обычно Верка летом всегда держала дверь и окна полуоткрытыми чтобы свежий воздух гулял по дому. Толян медленно обошёл дом вокруг, пытаясь понять, что там могло произойти, и неожиданно ощутил острый сигнал тревоги.
Толян рванул дверь, вырвав щеколду с мясом, влетел в дом, расшвыривая ногами в полупотьмах какие-то вёдра, мётлы и скамейки, и пронёсся в спальню как раз вовремя чтобы подхватить Верку, которая только что спрыгнула с табуретки, отшвырнув её ногами.
Держа брыкающуюся голую Верку поперёк талии одной рукой, Толян достал другой рукой примотанную к ноге финку и коротко резанул по толстой бельевой верёвке, которая одним концом была привязана к крюку от снятой и поставленной в угол комнаты лампы, а вторым была обмотана вокруг Веркиной шеи в виде неумело сделанной петли.
- Верунька, ты чё, совсем рехнулась? - спросил Толян, осторожно укладывая Верку на кровать поверх кружевного покрывала с рюшами и подзором. Верка отчаянно забарабанила кулачками по Толяновой спине, затрепетала хвостом и плавниками и захлопала жаберными крышками.
- Не буду я жить химерой! - отчаянно завопила Верка. - Толик, не буду я так жить, лучше убей меня. Застрели или зарежь, только быстро, так чтобы я почувствовать не успела.
- Ну какая же ты химера, Верка? - ответил Толян. - Русалочка ты у нас теперь. А красивая какая... - Толян осторожно погладил Верку по изящным грудкам, покрытым серебристой чешуей, провёл пальцами по спинному плавнику плавно переходящему в небольшой грациозный русалочий хвост, прикрывающей сверху Веркины ягодицы.
- Говоришь, красивая? А докажи! - вкрадчиво проговорила Верка бархатным русалочьим голосом и с чисто женской непоследовательностью соблазнительно изогнулась на кровати и медленно развела бёдра, бесстыдно засматривая Толяну в глаза и играя концом верёвки, которая всё ещё была завязана петлёй на её шее.