Как-то раз, ранней осенью того бурного года, года грандиозных перемен, в аэропорту Шереметьево Нина увидела необычную девушку. Девушка сидела в кресле и, скорее всего, ждала посадки в самолет, улетавший в Дели. В ожидании самолета она дремала, устроив голову на спинке кресла. На фоне бледно-розового утреннего окна ее лицо казалось почти черным. Нина не могла определить, сколько ей лет, на вид она выглядела совсем юной и какой-то очень современной, модной, как бы в стиле «этно»: длинный по колено пестрый балахон, полотняные штаны, легкие на босу ногу сандалии – стояло настоящее бабье лето – по-испански «лето святого Мигеля». Густые волосы заплетены в длинную косу. Но поразили Нину не волосы, не сандалии и не балахон: поразили лицо и руки. На лице и руках отчетливо виднелись письмена на каком-то неведомом языке, вероятно, санскрите. Очевидно, девушка была студенткой из Индии или Шри-Ланки, и ее кожу покрывали слова молитв и священных текстов, традиционно наносимые при помощи тонкой кисточки хной, которая смывается водой или специальным составом. Но выглядело все это так, словно загадочные письмена переполняли ее изнутри и однажды их накопилось так много, что они проступили сквозь кожу.
И потом Нина много раз вспоминала ту девушку в аэропорту.
Истории, с некоторых пор населявшие ее память, сменяющиеся в зависимости от времени года картинки Рогожина, который она выучила наизусть и знала в любое время суток, в любую погоду и в любой день недели, как будто это был не чужой, а ее собственный родной город, умирающие деревни, через которые они с Виктором проносились на белом и гладком, как сливочное мороженое, «баргузине», преследующий ее повсюду кисловатый запах денег, лежавших в книжном шкафу – все это тяготило, разрасталось, вытесняло день за днем прежнюю Нину.
– Почему я должна все это помнить? – жаловалась Нина, когда Рита позвонила ей из Нью-Йорка.
С того дня, когда открылась тщательной скрываемая Ритой тайна ее замужества и тщательной скрываемая Ниной тайна ее новой работы, между ними исчезла тень, возникшая после загадочного Ритиного исчезновения. И теперь они часто перезванивались.
– Как мне избавиться от этих историй? Они перегружают меня, как лишняя информация – память компьютера…
– А ты сделай апгрейд, – предлагала Рита.
– Рассечь лобные доли?
– Да нет же… Просто научись отвлекаться… Забывать обо всем… Допустим, восемь часов в день ты работаешь, с девяти до шести с перерывом на обед, как все нормальные люди. А потом отдыхаешь. У тебя вечер, ночь, утро… Этого достаточно.
– Не получается. Отдыхать не получается, не могу отключиться ни на минуту. Все время стараюсь думать о чем-то другом или, наоборот, расслабиться и вообще не думать, но все это меня переполняет, вытесняет собственные мысли. Такое впечатление, что я отравилась. По ночам снится Рогожин. Снятся кошмары, я просыпаюсь и снова начинаю думать.
– Тогда напиши книгу, – посоветовала как-то раз Рита. – У тебя получится.
– Книгу? О чем?
– Обо всем, что видела. О детях, о взрослых, о деревнях, о провинциальных чиновниках. Про Ксению эту твою напиши – честное слово, чрезвычайно занятный персонаж.
– Не выйдет, – ответила Нина, поразмыслив.
– Почему?
– Потому что никто не поверит и никому не будет интересно. Понимаешь, я вижу много такого, во что верить невозможно. Это как с живописью и фотографией. Скажем, человека сфотографировали в каком-то неожиданном ракурсе, так что ноги на снимке коротки, а локоть оттопырен и кажется вдвое больше. Но никто не обратит внимания, потому что это лишь фото, ему простительно. А вот если тот же оттопыренный локоть или короткие ноги нарисовать, заметят сразу, потому что тогда будет уже картина, а не фотография. Картине не простят того, что прощают фотографии. Вот я о чем, понимаешь?
– Не совсем…
– Ну смотри. Помнишь, я тебе рассказывала про дом ребенка в Рогожине, куда мы с Ксений то и дело ездим? Там еще Ада Митрофановна, доктор Степаныч и директор, который ничего не делает, только деньги гребет.
– Что-то припоминаю…
