Рычащие птицы. Комментарии к будням полностью

Принц умер. Он был тут. Он выводил нас «на свежий воздух». Он поднимал нам настроение. Он учил нас говорить: «Ну, еще бы!» Он снабжал нас материалом для разговоров. Мы забавлялись за его счет.

Наверное, он был дорогим. Он от рождения требовал ухода. Он был обременителен. Он был навязчив. Он выглядел не лучшим образом. Лучшим было то, что ему можно было все это сказать. От того, что ему все можно было сказать, нам было легче. Под конец, когда он часами беспричинно облаивал книжный стеллаж, мы со всей прямотой спрашивали его: «Принц, когда уже ты сдохнешь?» Никогда бы ни на что подобное нельзя было даже намекнуть прадедушке. А с Принцем этот вопрос проходил. Он не мог его неправильно понять, потому что он не мог его понять в принципе. Он поворачивал голову вбок – и ничего не отвечал. Этот жест был полон нечаянного достоинства. За это мы его гладили. Мы его любили. Мы никогда не хотели, чтобы он умер. Нам его не хватает. Больше никто не лает на книжный стеллаж.

Когда-то подходит к концу фаза, на которой мы чувствуем, что пора бы уже уходить домой. И начинается фаза, на которой мы замечаем, что была пора уходить домой.

Что касается усталости, то мы отличаем ту, что переходит в сон, от той, что проходит во сне, и от той, что проходит без сна. И потом еще есть четвертая – каменеющая в бодрствовании. Вот на ней мы и останавливаемся. Но это не помогает. Мы не можем оставаться дольше, потому что на следующий день должны вставать. По крайней мере, мы всегда должны вставать на следующий день, а иногда даже в тот же день. Иногда мы даже не ложимся, так скоро уже вставать. А иногда мы должны были бы встать еще до того, как должны были лечь.

Что касается вина, то мы, конечно, могли бы пить и меньше. Мы могли бы и вообще не пить. Но разве это может быть смыслом жизни? Мы могли бы пить и медленнее. Мы могли бы начать позднее и закончить раньше. Мы могли бы делать перерывы, а между перерывами делать дополнительные перерывы и так далее. Все равно мы уже давно заплатили. Часы нам подмигивают. Ткань разговора уже истончилась. Все руки уже пожаты, все щеки уже обслюнявлены.

Теперь уже и в самом деле пора. Почти. Ибо что-то все еще работает. Самое последнее. Самое лучшее. Самое прекрасное. «Восьмерка»[111] бегства. Без нее мы бы не ушли домой. Без нее мы бы вообще не пришли.