– Вот она, Марь Михална, на пне лежит! – крикнул Слива не останавливаясь.
– Спаси тебя Господь, молодой человек! – И Манюня побежала за водой.
– На стекла не плесните! – сквозь гул ветра и треск огня предупредил ее дышащий, как гончак, Слива, когда она подбежала с ведром. – Иначе лопнут, воздух хлынет, вспыхнет все!
– Ага! Ага! – согласилась Манюня и вылила воду на горящую стену.
А Слива только и успевал принимать ведра от Любы и Волдыря.
– Не, не справиться нам! – прохрипел, кашляя, Волдырь.
– Тащи давай! – прикрикнула на него Манюня, и тут с темного неба забили первые крупные капли дождя.
Огнеборцы воспряли духом. Через несколько минут дождь усилился до ливня и появилась надежда. Манюня сдернула платок и накрыла им икону. Седые растрепанные волосы забелели в полутьме, в свете пламени.
– К тому и шло! – громко, на весь берег, пробасил Митя. – Не зря тучи с утра! Поднажмем!
– А я думал, снег пойдет! – удивился Волдырь на ходу.
От стен церкви вместе с дымом повалил теперь и пар. Огонь сдавался очень медленно, хотя ветер хлестал его дождевыми струями, словно бичом. У пожара, как у болезни, наступил кризис.
Минута за минутой, ведро за ведром пятеро людей без остановки метали воду на языки огня и тлеющие стены. Бегали с ведрами от берега до храма. И вот огонь устал, замедлился и потемнел. То там то тут его жала отсекались и прятались в дым. Вконец измотанные, черные от сажи и мокрые от холодного ливня люди только через час поняли, что одолели стихию.
Дождь помог осилить пожар и перестал. Огонь погас, стало темно. В разрывах туч блеснули звезды. Глаза, изъеденные дымом и потом, умытые дождем, привыкли понемногу к темноте.
Волдырь первым бросил ведро и упал на мох под елями. Потом Митя с Любой сели на пень и прислонились спиной к спине. Люба откинула голову на Митино плечо и от усталости закрыла глаза. Слива с полным ведром поднялся на крыльцо и заглянул внутрь. Руки его гудели, ноги подрагивали.
– Ну? – тяжело дыша, спросила его снизу Манюня. – Чего там?
– Огня не видать, но дыму полно, – ответил Слива. – Надо дождаться, пока рассветет, проветрить и пролить изнутри.
– В село надо сообщить, – сказал Митя, когда немного отдышался.
– Туристов бы этих поймать да руки оторвать, пусть потом ремонтируют! Плотников нанимают, – добавил Волдырь, усаживаясь на перевернутое ведро и пытаясь прикурить сырую папиросу. – Ихний окурок, не иначе.
– Говорила я тебе, Вовка, приглядеть за ними! – заругалась сидящая рядом Манюня. – А ты? Водку с ними пил небось?
– Да что ты, Михална! Разве можно? – Волдырь изумленно выпучил глаза.
– Теперь церква развалится, – посетовала та, – ремонту дать ей надо, мужички! Иначе жди беды…
– Не знаю, удастся ли ремонту ей дать, – с сомнением ответил Митя. – Да и кто этим заниматься будет? Сельсовет? Музей?
– Может, епархия? – будто сам себя спросил Слива.
– Кому до нашей церквы дело есть? – возразила Манюня. – Самим надо… А ты, молодой человек, хорошее дело сделал, Царицу Небесную вытащил. – Она переключилась на Сливу. – Я тебя угощу, пойдем! Тут сейчас уж делать нечего.
– Палатка с вещами осталась, с ней-то что делать будем? – спросила Люба.
– Видать, поняли, барбосы, что самим не потушить, в лодку прыг и наутек! – предположил Волдырь. – Вещи побросали.
– Сжечь ее, бесовскую игрушку! – ворча, посоветовала Манюня. – Пойдем, молодой человек.
– Ладно, Марь Михална, чего там… – отмахнулся Слива.
– Идем, тебе говорю! – Она встала и взяла икону под мышку.
– Да теперь уж все пойдем, – подвел итог Митя, – утром вернемся, поглядим.
Все вместе отправились по берегу в деревню. Митя освещал дорогу фонариком. На ходу Слива устало думал о том, что же Манюне от него может быть нужно. Вскоре все разошлись по домам, но его Манюня заставила зайти к ней в избу.
Войдя в дом, хозяйка зажгла в горнице свет, набросив провод на клемму. Неяркая лампочка в бумажном абажуре загорелась под потолком. Манюня уложила икону на стол и развернула платок.
Хоть доска и закоптилась, однако лики были все же видны. Нимбы тускло просвечивали сквозь сажу.
– Ладно, немного погодя очищу. А сейчас кашей тебя покормлю. – Манюня полезла в печь. – Потом чаю попьем, и кое-что с собой дам.
– Спасибо, Марь Михална, я не голодный… – возразил Слива, но Манюня перебила твердо:
– Ты, молодой человек, со мной не спорил бы. Как хоть зовут-то тебя?
– Слава.
– Хорошо, коль Слава. Вон там рукомойник, умойся.
Пока Слива намыливал и отмывал черные руки, успел оглядеть избу. Устроена она оказалась так же, как у Волдыря, но была светлой и опрятной: печь побелена, на окнах занавесочки, у стены древний радиоприемник на ножках, в красном углу иконостас.
Когда Слива, вздыхая, сел за стол, там уже стояла тарелка гречи с мясом, бутыль мутноватого самогона и чайник с чашками. Хлеб и ложка лежали рядом на серой льняной скатерти. Манюня сидела напротив, вытирала руки полотенцем и внимательно глядела на Сливу. Темные ее глаза показались ему удивительно молодыми и будто вовсе не усталыми. Не соответствовали они морщинам на лице и седине.
– Вот что я тебе скажу, молодой человек… – начала Манюня.
– Слава.
