Иван, младший сын Лазарев, никуда не совался, дома оставался. Стариков родителей кормить-поить надо, поддерживать. Землю нашу северную, скудную, возделывать. Боронить, пахать, урожай собрать. Ведь только стоит зазеваться, ненадолго разлениться, как суглинистая пашня дерном покрывается. Рожь да репа, словно дети, ухода и внимания требуют, а репейник да волчанка шустрыми зверьками из лесу набегут.
Так и трудился Ваня на земле рук не покладая. Время пришло – нашел себе невесту, Марусю, с мандеры привез. Девушку хорошую, скромную и неленивую. В родительском доме жили, деду с бабкой вскоре внука родили. Назвали в честь деда – Яковом. Собрался было Иван строить себе дом, да отец отговорил. Зачем, говорит, тебе новый дом, когда старый о двух этажах? Да и где еще твои братья? Может, и не вернутся никогда!
С этими словами благополучно преставился. Иванова матушка ненадолго отца пережила, вслед за ним Богу душу отдала. Схоронили их Ваня с Маней на погосте под елями и остались с сыночком Яшенькой одни в большом доме. Вскоре Марья снова забеременела.
Однако не угадал дед Яков. С войны вернулся старший, Миша, глубоким инвалидом. Попал он где-то в Бельгии под вражеский иприт. Сквозь едкий газ шел в атаку живым мертвецом, своим видом наводя ужас и на врагов, и на своих. Едва выжил в госпитале, ослеп, обезображен, и, соответственно, характер у него испортился. На весь мир стал сердитым Михаил. Оно и понятно. Быть страшным да слепым кому ж приятно?
Поселился он в отцовском доме, весь первый этаж обустроил для него Иван. Сам на второй этаж с семьей перебрался, чтоб герою войны не мешать, не отвлекать его от мрачных дум. Закрыл все окна Михаил из плах еловых ставнями, чтобы свет дневной к нему не проникал, глаз его мертвых не тревожил. Иван же в работу еще сильнее вгрызается, чтоб заодно и брата прокормить.
А тут и средний брат подоспел, Максим. Оказалось, что примкнул он на железнодорожном строительстве к антиправительственному движению, к ячейке революционеров. Распространял подрывную литературу, призывал к неповиновению. Когда народоосвободительные замыслы дозрели до теракта, разгромили жандармы их боевую организацию. Кого в тюрьму, кого на каторгу. Максиму повезло еще, срок получил нетяжкий. В местах заключения схватил чахотку и был актирован домой, румянцем рдеть и кровью кашлять, остаток горький доживать. Считал царя, правительство и всю администрацию виновными в злой своей участи.
Хотел Иван сначала поместить его рядом с братом, на первом этаже родительского дома. Но оказалось, что братья́ теперь имеют взгляды на жизнь полярные, а характеры скверные и вздорные. Жить рядом не хотят, друг друга на дух не переносят, и дело может дойти до мордобоя, если не до поножовщины.
Михаил обвиняет Максима в том, что своей подрывной работенкой как в тылу, так и на фронте разложили революционеры и общество, и армию. Отвлекли на себя силы и средства, что должны были быть пущены на передовую. Да еще и солдатам запудрили мозги, те приказы исполнять перестали. Немного ведь и не хватало, чтобы врага дожать, но измена подточила силу войска, растлила дисциплину, в конечном итоге украла победу.
Максим же брату старшему отвечает дерзко, что царский режим прогнил сверху донизу, самодержавие – анахронизм, земля должна принадлежать тому, кто ее пашет, а власть – как в древнегреческой республике – группе людей, облеченной доверием общества, то есть Совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Короче, даешь демократию, власть народа!
Ни один из братьев другого не слышал, могло и до драки дойти. Делать нечего, поселил Ваня брата своего чахоточного на втором этаже, сам решил новый дом себе строить. А пока со своей семьей в бане пожить. Ничего, говорил, перетопчемся, в тесноте – не в обиде.
Под фундамент мотыгой траншею отрыл, каменюг в нее вместе с женой натащил, на них первый сосновый венец закатил. Устал Иван, как вол, а Марье и вовсе худо: на сносях ведь она. Вечерком уложил на полок ее Ваня, утешает, гладит по животу. Только малость успокоил, а Маруся говорит:
– Что-то во дворе горит!
Во двор Ванюша выбегает, глядь – родительский дом полыхает. Заскочил на первый этаж, из огня вывел под руки слепого брата, а чахоточный со второго сам выпрыгнул сквозь дым. Давай тушить с Марусей, да что толку. Лишь измучились еще больше. От старших братьев помощи, как дождя от разговоров. Изба родная пятистенная дотла сгорела, одна труба печная торчать осталась, чернеть белой ночью. Зря только воду с берега таскали ведрами лужеными. Вся деревня на пожар сбежалась, а поделать ничего не смогла. Приютить пока предложила да обратно разошлась.
– Ой, Ванечка, ох, миленький, я, кажется, рожаю! – запричитала вдруг жена. – Беги за повитухой, бабкой Степанидой, я потерплю пока сколько смогу!
Помчался Ваня, Машу с Яшей на братьев оставил. Да сколько тут потерпишь, как припрет? Кричала Марья, охала да ахала, слушали ее братья, кулаки кусали. Наконец Миша и говорит:
