Пара заботливых рук обхватила меня и помогла мне сесть. Моя голова, казалось, вот-вот взорвется. Или уже взорвалась. Мне было больно глотать. И дышать. Когда я села, у меня заныл копчик. А к локтю было страшно притронуться. Передо мной сгустилось лицо Августа. Он стоял, наклонившись ко мне, и осторожно прикасался к моей шее. Его брови были нахмурены, а губы плотно сжаты. Август был зол. Я никогда в жизни не видела его таким злым.
– Август? – выдавила я каким-то не своим голосом.
Август прижался лбом к моему лбу и глубоко выдохнул.
И поцеловал меня между глаз.
– Нет! – закричала я, отталкивая его.
Я немедленно пришла в себя и оглядела лица тех, кто стоял вокруг нас, вычисляя, были ли среди них предатели, которые могли рассказать Рыцарю о том, что произошло. Толпа быстро рассеивалась, притворяясь, что никто не стоял тут, пуская слюни на весь этот дикий спектакль. Я посмотрела на своего лучшего друга со слезами на глазах.
– Прости меня, – прошептала я. – Прости меня, пожалуйста.
Август взял меня за руку.
– Не изви…
Но я вырвала у него руку и шарахнулась в сторону.
– Держись от меня подальше! Держись подальше, Август! Я не шучу!
Подняв руки, я снова в ужасе огляделась, боясь, что Рыцарь может в любую секунду возникнуть откуда-нибудь из тени.
Август выглядел таким же убитым, как и я.
– Биби. Ты же не хочешь…
– Уходи! Ну, пожалуйста! Просто уйди!
Выражение непонимания и обиды на его лице было словно удар в живот. Я не знала, от чего мне больше хочется плакать – от того, что больно Августу, или от того, что больно мне самой. Мне ничего так не хотелось, как позволить Августу утешить меня и помочь собраться с силами, но ради его безопасности я должна была прогнать его. Рыцарь умудрился отнять у меня и это.
Когда за мной приехала мама, я спрятала синяки на шее под курткой, но не смогла спрятать потоки туши, стекающие по щекам. Я сказала маме, что мы с Рыцарем поссорились. Что он накричал на меня в коридоре при всех. Сказала, что у него новая подружка и что она и ее друзья травят меня в школе. Я плакала, тряслась и задыхалась, держась за больной локоть, всю дорогу домой.
Мама просто гладила меня по ноге, утешала, как маленькую, и говорила, что я могу не ходить в школу до конца недели. Велела держаться подальше от «этого козла». Дома она пришла ко мне в комнату, дала мне таблетку ксанакса, смыла с моего лица косметику теплой влажной салфеткой и уложила меня в постель. Потом она поцеловала меня в то же место, что и Август, и через несколько минут я уже отключилась.
Я проснулась через несколько часов от звонка своего телефона. Это был Тревор. Он только что узнал, что произошло, и хотел убедиться, что я в порядке. Он извинился, что не пошел меня искать, не дождавшись у выхода. Сказал, что несколько раз позвонил, но я не отвечала, и он уехал. Ему было страшно стыдно. Он спросил, может ли он сделать для меня хоть что-то. Но мы оба знали, что делать нечего.
Никто не мог мне помочь.
Тревор сказал, что в пятницу мама разрешила ему устроить выпускную вечеринку. Я была настолько озабочена своими проблемами, что даже не понимала, что он оканчивает школу. Он спросил, хочу ли я прийти.
– Шутишь? – спросила я, не веря своим ушам. – После того, что случилось? Разве ты не боишься, что нас увидят?
– Ну, я подумал, что на самой вечеринке мы могли бы вести себя как приятели, но потом, когда все уйдут, ты, может, захочешь остаться и переночевать у меня?
Я знала, что, придя на эту вечеринку, я с хорошей долей вероятности принесу ад прямо к Тревору в дом, но мне так нужно было снова почувствовать на себе его руки – нырнуть в это сладкое забвение, которое он сулил. И это было сильнее, чем чувство самосохранения. Я лучше умру так, чем буду жить несчастной.
– Ладно, – сказала я.
– Да? Ты придешь?
Я рассмеялась над энтузиазмом в голосе Тревора, но тут же зажмурилась от боли.
– Да, – сказала я, осторожно потирая шею. – Я приду.
Я не выходила из дома три дня. Мама позвонила в школу и сказала, что я больна, то же самое я сказала на работе. Это не было враньем – я
Папа каждый день готовил мне обед, к которому я почти не прикасалась, но из-за него я хотя бы спускалась вниз. Папа не понимал, что вообще надо говорить по поводу всей этой ситуации, поэтому он в основном рассказывал мне обо всех ужасных вещах, которые происходят в мире. Некоторым извращенным образом это меня подбадривало. Ну, в том смысле, что все могло быть гораздо хуже. Я могла бы потерять в геноциде всю свою семью.
Все утро пятницы я провела, прихорашиваясь для вечеринки у Тревора. Для разнообразия мне захотелось выглядеть девочкой, чтобы он вспомнил, что он – парень. Я побрила все тело, постригла пряди по бокам и выкрасила всю голову в блонд. Ожидая, пока проявится перекись, я взвесилась по крайней мере три раза.
