— Нет, мой друг, пусть они совершат приговор свой, — ответил старик и, быстро направившись к толпе, остановился и громко сказал:
— Преступник пред вами.
Бродяги вздрогнули и изумленно расширившимися глазами стали неподвижно смотреть на своего бывшего фабриканта. Они видели и, не веря глазам своим, переглянулись друг с другом и потом снова все глаза уставились на Серафима Модестовича.
— Вы хотели убить меня, — судьи, имеющие право судить, как и все <…> на земле, и я явился к вам, чтобы вы исполнили свой приговор.
Бродяги продолжали смотреть, не двигаясь, одинаково пораженные и его словами, и необыкновенным выражением лица его, — какая-то сила, исходя из него, проникала в их души, разбивая все их злые чувства.
— Что ж молчите вы, братья мои! — возгласил снова Колодников и в глазах его сверкнули слезы, — хватайте меня <…>.
Все молчали, и только спустя немного Герасим, глядя на Волка, тихо сказал:
— И ты, Волк, совсем ошалел. Глаза только таращишь, как и мы.
И едва нарушилось молчание, как на лице Порфирия все нервы дрогнули и он внезапно закричал:
— Барин, Серафим Модестович!.. Да вы ли это так говорите с нами, разбойниками? Мы точно во сне…
Старик сделал шаг вперед и, кланяясь всем, низко наклонил свою белую голову.
— Раб Божий Серафим, да.
Он выпрямился и продолжал:
— Как и вы все — сын одного небесного Хозяина, и как у нас всех один общий отец — там…
Он высоко поднял руку.
— И одна общая мать, — земля, то мы все — братья. Казните же брата вашего, забывшего, что есть суд на земле и суд на небе и <…>.
Лица бродяг дрогнули. Сила любви, звучащая в голосе старика, всколебала какие-то давно спавшие в них чувства и все они поднялись, и слезы, стесняя дыхание их, сверкнули из глаз. Колодников продолжал <…>.
— Теперь я перед вами, бессильный, одинокий старец, делавший все это, чтобы увеличить мешки золота своего, и потому исполните ваш приговор, — убейте меня.
Бродяги начали подыматься с своих мест. Теснившиеся в груди их чувства стали вырываться воплями и слезами и с разных сторон послышались слова:
— Барин, Серафим Модестович, не можем, мы не смеем…
Один только Герасим, оставшись спокойным, с усмешкой сказал гиганту:
— Ты, Волк, много хвастал и тебе бы вот и начинать.
Порфирий дико блеснувшими глазами взглянул на Волка и крикнул:
— Посмей только, Волк проклятый!
Гигант вспыхнул и глаза его засверкали и выкатились.
— Дьявол! Против меня, Волка! Опять зажег мое сердце… Коли так, молись, старичок, убью!
В руках его сверкнул нож и он поднял его над головой Колодникова.
— За тебя, мой друг, молюсь, — совершенно спокойно проговорил Серафим Модестович и лицо его сделалось еще более светлым. — Все твои преступления пусть Творец возложит на меня и все твои слезы пусть наполнят мое сердце. Я кричу Богу…
Он поднял голову и, глядя на небо, проговорил:
— Кровь мою, Хозяин миров, прости человеку этому.
Он повернулся к гиганту и, указывая на грудь свою, сказал:
— Бей.
Волк смотрел на него растерянными глазами и отбросил нож от себя.
— Не горит мое сердце больше… Вы, барин, погасили навсегда огонь мой…
Он опустился на землю к ногам старика и сокрушенно окончил:
— Больше я не Волк.
В отдалении показались два существа, — Ласточкин и Роза. Последняя подошла к Леониду и сказала:
— Я пришла к вам жить в этом лесу, как и вы. Буду ухаживать за вами и варить вам обед. Как хотите, но я не уйду.
