Не только Анна Богдановна, но и Глафира была неприятно поражена смехом управляющего, а также его последними словами. Очевидно, он полагал, что всех членов дома фабриканта в близком будущем ожидает гибель.
— Слушайте, орут как, — тревожно проговорил Илья Петрович, прислушиваясь к крикам толпы, доносившимся со двора, и быстро пошел к двери.
— Нет, как угодно, а я должен их обуздать.
Старик пошел было за сыном, но в то время, как последний скрылся, он услышал за собой голос, позвавший его по имени, и остановившись обернулся.
— Анна Богдановна, матушка, не приметил-то я вас, — заговорил старик, направляясь к жене фабриканта, и весь вид его, может быть, в силу долголетней привычки, сделался смиренным и ласковым. — Глаза плохо видеть стали, что поделаешь?
— Фабричные волнуются и мужа зовут…
— Старого господина? — переспросил он и рассмеялся ласковым смехом. — Я сам рад был бы, если б по-прежнему все. Только не захотят они, Серафим Модестович. Лес, да простор, да небо голубое, — вот что теперь надо им.
Едва уловимая насмешливая улыбка перебегала по его старческим синеватым губам, но Анна Богдановна ее не заметила.
— Очень приятно, что вы так рассуждать стали.
— А как же иначе рассуждать мне, старцу ветхому? — воскликнул старый управляющий с искренностью в голосе и, расставив руки над полом, суверенностью сказал:
— Могилы раскрываются и мертвые встают.
Обе дамы посмотрели на него с удивлением.
— Ну, это вы шутите, — сказала Глафира.
— Как так шучу? Прошутил я семьдесят годов и буде. Сам вижу, могилы разверзаются и мертвые встают.
Глафира, чуть-чуть содрогнувшись, снова посмотрела на него изумленно.
— Да вы же их не видели.
— Как так не видел? Как пред глазами стояли.
Говоря таким образом, он не совсем лгал: иногда ему действительно казалось, что он видел мертвую Клару и слышал какие-то голоса. Это его не то что пугало, а порождало мысли о том, что ждет его за могилой, а это до некоторой степени умеряло его земные аппетиты и стремления к деньгам. Видя, что Глафира ему не верит, он обратился к ее матери.
— Правда, матушка, Анна Богдановна, к земному привык и о земном помышляю. Все до времени. Грешный человек. Не могу никак оторваться от мира этого. Ногами вошел в землю, завяз, словно в болоте каком.
Глафира долго смотрела на него и в недоумении пожала плечами.
— Просто не узнаю я вас. Какой же вы нам дадите практический совет?
— А вот какой. Нисколько не медля, из дома выехать в город. Пусть домик попустует пока, Серафим Модестович с сынком поживут. На этом потеряется не много, а волнение затихнет.
Не договорив, он стал прислушиваться. Где-то за дверьми раздавался гул голосов, усиливающийся с каждым мгновением.
— Вы слышите, — идут они.
— Во, во! — покачивая головой, воскликнул управляющий, посматривая на обеих дам. — Сами изволите видеть, что без меня не обойтись никак. Ну, а я как поговорю, все и затихнут.
Опираясь на палку и что-то бормоча про себя, старик быстро направился к двери.
Дамы остались одни. Вдруг Глафира, нахмурив брови, стиснув зубы, сжала руки, в припадке ярости затопала ногами.
Она быстро понеслась к двери, вытянув шею и дико сверкая глазами.
Жертвуй своей жизнью, своим «я» всемирному «я», если ты хочешь жить в духе. Старайся удалять от себя возникающие образы с тем, чтобы они не кидали темной тени на твою душу. Вечное есть в человеке и не может уничтожиться.
По лесу шла девушка, одетая в костюм послушницы. Черное платье без всяких складок падало до самой земли, а черный капюшон, закрывая ее голову, скрывал также и часть лица.
Она шла довольно быстро по узенькой лесной дороге, по сторонам которой возвышались зеленые стены из елей и сосен. Вдруг она остановилась и крикнула:
— Как кажется, мы никогда не придем.
— Да мы уже почти и пришли, не тревожьтесь, барышня, — раздался чей-то голос, и вслед за этим на дороге появилась тоненькая фигура рабочего Ласточкина.
