Рыцарь и буржуа полностью

Мы не беремся объяснить в этой книге, почему в Европе второй половины XIX - первой четверти XX века началось наступление на мелкую буржуазию в литературе и искусстве. Для нас важно прежде всего то, что это наступление вообще имело место и что оно содействовало формированию определенного представления о буржуазной морали. Но трудно удержаться от искушения указать хотя бы на некоторые вопросы, решением которых займутся социологи литературы. Во многих европейских странах с мелкобуржуазным этосом борются парнасцы различных оттенков. В их выступлениях можно было бы усмотреть нечто вроде стремления элиты отгородиться от усиливающегося пролетариата.

Англичанин М. Арнолд (1822-1888), который сражался с «филистерами» под знаменем элитарной культуры, устрашился (как утверждается в предисловии к изданию его сочинений 1925 г.) парламентской реформы 1867 г., давшей право голоса почти миллиону английских и валлийских рабочих. Представляется весьма убедительным, что именно этот страх (подкрепленный, вероятно, движением чартистов) побуждал Арнольда особо подчеркивать значение личного совершенствования и понимать культуру как стремление к этому совершенству. Подобным же образом можно объяснить его призыв отвлечься от всяких практических или политических соображений, которые могли бы стеснить свободную игру чистой мысли. «Эскапизм» Арнолда бросается в глаза даже людям, не привыкшим мыслить в категориях классовой борьбы; но это еще не значит, что такое же объяснение годится для всех тех, кто говорит «Odiprofanumvulgus» [Ненавижу невежественную толпу (лат.)]. К тому же в случае Арнолда, как и во многих подобных случаях, остается загадкой, почему автор, имевший основания бояться пролетариата, обрушивается на филистеров-мещан. Филистерами, поясняет Арнолд, мы называем людей, которые всю свою жизнь и все свои мысли посвятили обогащению. Они тупы и сопротивляются всему новому, а происходят они из пуританского, проникнутого духом Ветхого завета среднего класса, который Арнолд желал бы оторвать от Израиля и обратить в эллинскую веру. Франклин со своим «непоколебимым здравым смыслом» для Арнольда — один из представителей филистерства, вообще характерного для развития Соединенных Штатов См.: Arnold M. Culture and anarchy (1869), а также эссе «The function of criticism at present time». — In: Arnold M. Essays in criticism. Vol. 1-2. Leipzig, 1887..

Пожалуй, с еще большими трудностями, чем те, которые возникают при попытке вскрыть социальную подоплеку лозунга «искусство для искусства», сталкиваемся мы в случае критики мещанской морали, которую вели — нередко в одно и то же время — натуралисты типа Мопассана или Запольской. Рассматривая их выступления, как и выступления «парнасцев», на фоне национальных общественных условий, социолог литературы должен выяснить, что именно предлагают литература и искусство взамен жизненной ориентации мещанина-накопителя. Мир, который противопоставляет «мыловару» Пшибышевский, совсем не похож на мир Густава Вигеланна, хотя Пшибышевский приехал из Норвегии под сильнейшим впечатлением от работ этого скульптора. Если мир Пшибышевского попахивает гнильцой, то этого никак нельзя сказать о Вигеланне, скульптуры которого проникнуты здоровой, жизнеутверждающей эротикой. И даже в рамках «Молодой Польши» отнюдь не одно и то же противопоставляли филистерам и обывателям последователи Пшибышевского и те, кто искал возрождения в народе и народности.

Не упуская из виду местных условий, исследователь, однако, не должен забывать и о том, что в борьбе с филистерством сталкиваются две иерархии ценностей, старые как мир. Они сталкивались уже в конфликте Сократа и его судей, в конфликте Спинозы с родителями, желавшими сделать из него купца, наконец, в конфликте Томаса Будденброка с сыном, который, вместо того чтобы интересоваться содержимым отцовских складов, предпочитал сочинять фуги.

1. Жизнь Франклина и его этическая программа