Элитарная секта джайнов — одна из наиболее древних; она появилась на рубеже VII-VI веков до н.э. Джайны-монахи должны были вести бродячую жизнь, чтобы не привязываться ни к чему в этом мире. Мирянам, напротив, предписывался оседлый образ жизни, дабы не подвергаться искушениям в незнакомых условиях.
Джайнам запрещено убивать какое бы то ни было существо, во всяком случае слабое и невооруженное. Только себя самого джайн мог и даже должен был лишить жизни (предпочтительнее всего отказом от пищи), если достиг святости или не сумел совладать со страстями. Принцип отказа от умерщвления живых существ был доведен у джайнов до последней крайности. Правоверный джайн не зажигает свечу, чтобы не привлечь насекомых, которые могли бы сгореть в огне; процеживает воду перед тем, как ее вскипятить; закрывает нос и рот, чтобы дыханием не лишить какое-либо существо жизни. Землю, по которой он ступает, надлежит предварительно подмести метелкой. Волосы он не стрижет, а вырывает их — чтобы не причинить ненароком вреда собственным паразитам. Через воду он не переходит. Все эти ограничения сводили к минимуму число разрешенных для джайна занятий. Разумеется, он не мог заниматься земледелием, ведь при вспашке гибнут живущие в почве создания. Он не мог трудиться при помощи каких бы то ни было острых орудий, а также заниматься делом, требующим использования огня. Зато ему разрешалась торговля.
Стремление и привязанность к богатству осуждались, хотя обладать им не воспрещалось, — точно так же как в западноевропейском протестантизме, который позволял быть богатым, но не радоваться богатству, что причислялось к наихудшим проступкам. От джайнов, как и от квакеров, требовалась безусловная правдивость. Запрещалось даже преувеличивать. Отступления от принципа безусловной честности и ответственности за слово в хозяйственных сделках грозили после смерти возрождением в образе женщины. Практические последствия этих предписаний были сходны с практическими последствиями известного на Западе принципа: «Честность — вот лучшая политика». В пословицу вошла честность джайнов, но также и их богатство. Только торговля позволяла соблюдать строжайшие предписания ахимсы [Принцип непричинения вреда живым существам], поэтому в торговле роль этой секты была огромна, несмотря на ее небольшую численность. Джайны, которым запрещалось путешествовать, обосновывались на одном месте в качестве банкиров. И от купцов, и от банкиров требовалась аскетическая бережливость, что — опять-таки как в западном протестантизме — вело к обогащению; но это обогащение не было связано с индустриализацией, которой препятствовал традиционализм экономической структуры Индии, изоляция, в которой жила секта, а также ее ритуалы.
Джайнам запрещалось есть мясо и вообще проявлять чревоугодие, употреблять какие-либо наркотики, жить в роскоши. Для них было обязательно целомудрие, супружеская верность, самодисциплина и подавление всевозможных страстей. Голодного надлежало накормить, жаждущего напоить, а кроме того, заботиться о животных. Но пятый обет, соблюдение которого было обязательно для монахов, исключал любовь к кому бы то ни было и к чему бы то ни было, поскольку любовь ведет к желаниям и страстям. В их учении не было ни любви к ближнему, ни любви к богу. В сердце джайна царила пустота. Бог, если и существовал, не заботился о мире. Поэтому джайн не молился и не рассчитывал получить отпущение грехов благодаря покаянию.
Несмотря на эту предписываемую эмоциональную холодность, солидарность между членами секты была чрезвычайно сильна, что, как и в американских сектах, немало способствовало ее экономическому преуспеянию. Джайн всегда ощущал поддержку единоверцев, и в случае переезда в другой город сразу же находил в них точку опоры, хотя о братстве в раннехристианском смысле слова здесь говорить трудно.
Джайны жили преимущественно в городах, но Вебер оговаривается, что джайнизм нельзя считать созданием городских слоев. Основатель секты, умерший около 600 г. до н.э., был из касты кшатриев; секта зародилась в кругу интеллигенции, все ее святые были королевского происхождения. Участие в ней князей было весьма заметным, что было связано с их стремлением высвободиться из-под опеки браминов. Наибольший расцвет джайнизма не совпадает со временем усиления городских слоев, но скорее с их ослаблением, а также с ослаблением значения гильдий. Географическое размещение джайнов также свидетельствует о том, что развитие секты шло независимо от развития городских слоев. И вряд ли можно сказать, что джайнизм, не будучи создан в этой среде, служил ее интересам: ведь он налагал на своих приверженцев обязанности, которыми они никогда бы себя не отяготили, если бы руководствовались экономическими интересами.
