Рыцарь и Буржуа полностью

«Помните пословицу: «Тот, кто точно отдает долги, является хозяином чужих кошельков». Если известно, что человек платит аккуратно и точно в то время, когда обещал, то в любое время и по любому случаю он получит все деньги, которые ему могут одолжить друзья. Иногда это очень важно. Кроме трудолюбия и бережливости, ничто лучше не будет способствовать успеху молодого человека в обществе, как точность и справедливость во всех его действиях; поэтому никогда не задерживай одолженных денег даже на час против обещанного срока, иначе разочарование закроет навсегда кошельки ваших друзей.

Нужно быть осторожным в самых незначительных поступках, от которых зависит кредит. Стук вашего молотка в пять часов утра или в девять часов вечера, услышанный кредиторами, заставит их подождать еще шесть месяцев после срока; но если они увидят вас за бильярдом или услышат ваш голос в кабачке в то время, когда вы должны работать, то они пошлют за своими деньгами на следующий же день и будут их требовать, пока не получат все.

Это показывает, кроме того, что вы внимательны к тому, что вы должник; характеризует вас как осмотрительного и честного человека, что еще больше повысит ваш кредит» (с. 83).

Этот идеал человека, достойного кредита, как злорадно замечали критики Франклина, мог бы удовлетвориться видимостью добродетели. Однако для достижения успеха одной видимости, конечно, не хватило бы. В одном только случае Франклин, в своем самосовершенствовании, ограничился видимостью — там, где речь шла о добродетели скромности. В «Автобиографии» он признается, что дальше внешних проявлений этой добродетели он не пошел, хотя и уверяет, что отказ от мелких утех тщеславия оправдан, ибо рано или поздно люди воздадут вам должное, ощипав присвоенные тщеславными соперниками перья и вернув их истинному владельцу (с. 479).

В соответствии с тем, о чем говорилось выше, три основные добродетели обеспечивают кредит: трудолюбие, точное соблюдение денежных обязательств и бережливость.

И в автобиографии Франклина, и в его морализаторском календаре полно изречений, восхваляющих трудолюбие. Будь трудолюбив, и ты будешь стоять перед царями, наставлял Франклина отец; так оно и случилось: в качестве дипломата Франклин побывал в самых высоких сферах. Насколько же больше, чем нужно, замечает «бедный Ричард», мы тратим времени на сон, забывая, что спящая лиса кур не ловит. Усердие платит долги, а лень и отчаяние их увеличивают. Лень подобна ржавчине: она разъедает быстрее, чем частое употребление изнашивает. Ключ в ходу блестит, как новенький. Капля по капле камень долбит; ударяя несильно, но часто, можно свалить большие дубы и т.д. («Путь к изобилию»).

В средние века годился любой повод, чтобы объявить какой-нибудь день праздничным. «Докапиталистическому» человеку — как не раз уже отмечалось — не приходило в голову сколачивать состояние ежедневным трудом. Придворная служба, военная служба, наследство, ростовщичество, алхимия — вот что приходило на ум человеку, решившему разбогатеть. Похвалы трудолюбию было бы напрасно искать в репертуаре моральных норм рыцарских идеологий. Там, напротив, нормой была праздность, и притом демонстративная праздность. Этот термин, ставший уже классическим в социологии, предложил Т. Веблен в своей монографии о «праздном классе»[360]. Праздности надо было предаваться так, чтобы это было заметно, — ведь она служила отличительным признаком классовой принадлежности. Мужчина из привилегированного класса, даже если сам он праздным человеком не был, должен был содержать домочадцев, ведущих паразитическую жизнь: праздную жену, какое-то число зевающих в вестибюлях лакеев, одетых в ливрею, которая подчеркивала их принадлежность к его свите. Если сам он трудился, они брали на себя демонстрацию праздности.

Характерная для рыцарства верность рыцарскому обету, каких бы жертв и опасностей это ни стоило (как, например, обет нашего Подбипятки[361], которому долго пришлось блюсти невинность, пока не удалось наконец снести одним махом головы троих басурман), отнюдь не означала верности по отношению к денежным обязательствам, если это не был так называемый долг чести. Ведь денежные обязательства, как правило, не были обязательствами в рамках своего класса . Когда польские помещики стекались в столицу на святочный карнавал, чтобы показать дочерей на балах и выдать их замуж, они обычно оставляли после себя неоплаченные счета: у портнихи, у парикмахера, у учительницы французского. Ведь эти люди были не их круга. Нерушимость рыцарского обета не имела ничего общего с надежностью купеческих обязательств. Речь шла о поисках особенно трудных деяний людьми, стремящимися к личной славе.