— Да я в жизни не бывал простужен!
— Полагаю, ты в жизни не бывал так близок к смерти, — парировала я.
— Не доверяешь? С этим уж справлюсь сам.
— Разумеется, справишься. Если бы у тебя были ещё и глаза на затылке, я бы не настаивала. Поторопись, вода стынет.
— Сдаюсь! — засмеялся он, затворяя дверь, и повернулся, забирая у меня воду. — И где в тебе пряталась эта стальная сердцевинка? Помню, как ты кричала на меня, а ведь я совсем уж было наладился помирать!
Я выразительно поглядела на него, в пляшущие в глазах искорки и притаившееся в уголках губ веселье.
— Так ты предпочёл бы, чтобы я принялась стонать над тобой, заламывая руки?
— О, думаю, нет. Под тоскливое сопровождение умирать сподручнее. Ну просто готовая история для баллады. Хоть баллады у нас и не вышло.
— Вот и славно. Рада, что угодила. А теперь изволь раздеться. Смею огорчить: девичий стыд уж не смутить. Едва ли я чего-то ещё в тебе не видела.
— Это несправедливо! — возмутился Джерард сквозь смех. — Жестокая! Вот я ещё многого не видел.
Я жеманно опустила ресницы.
— Не моя вина, что ты остался безразличен к моим прелестям…
— Что? когда?.. Что за досадная неучтивость…
Я с лёгкостью перебрасывалась шутками и остротами с Джедом, что постанывал и охал в нужных местах, теперь, когда он походил на себя прежнего, а не ту статую с изломанными чертами, с лицом белым, как известь. И обращалась я с ним уже не как со статуей, с которой можно делать всё, что угодно, и не испытывать при этом смущения, потому как что за смущение со статуей? Она недвижна, бессознательна и нема, и нужно во что бы то ни стало починить её. Ни ваятель, ни лекарь не имеет человеческих чувств к той материи, с коей работает, и потому преуспевает. Но материя облеклась в плоть, не только плоть нарушенную, страдающую, а просто живую, горячую, и это обстоятельство вновь смущало рассудок.
Я успела пожалеть, что настояла на своём присутствии Джерарду, который явно сам испытывал ту же неловкость, и досадовала на себя. Он вполне окреп, чтобы управиться с омовением самому, но я опасалась, достаточно ли он будет осторожен с ранами и сумеет ли должным образом нанести целебную мазь, всё же мне сделать это было сподручней. На деле же мы оба испытывали досадную неловкость, и, стараясь не глядеть на Джерарда, а исключительно на края поджившей раны, куда накладывала мазь, я размышляла о разительном отличье между Джерардом беспамятным, мечущимся в горячке бреда где-то между землёй и небом, которого я держала всеми своими силами, не позволяя уйти в смерть, и Джерардом выздоравливающим, совсем уже прежним, но с которым я не знала как себя вести теперь, когда всё так разительно и сложно изменилось.
За занавеску я почти сбежала и радовалась тому, что вода успела остыть — так пылало лицо, да и, по совести говоря, не одно только лицо. Спокойной ночи мы желали друг другу довольно натянуто, и привычный смысл в прежде невинном пожелании едва угадывался. Хоть, разумеется, никакого меча меж нами не было, лежали мы так, точно стоило опасаться острого железа, всё равно что две статуи на надгробиях, тогда как прежде не видели ничего зазорного в том чтобы прижаться друг к другу в поиске тепла.
Пришло время понять, что, чему бы ни принудила научиться и превозмочь жизнь, но ступать по ней под руку с мужчиной не в пример легче. Джед знал и умел сотню вещей, о которых я не имела и представления. И с каждым днём успевал всё больше, и давалось это скорей и проще.
Разумеется, поначалу я квохтала, как когда-то Нимуэ надо мной, опасаясь, как бы ни открылись раны, не одолела лихорадка, да не сделалось бы дурно от не рассчитанных усилий. Что ни говори, а мужчины, вне зависимости от других прочих различий в отношении всевозможных болестей делятся на тех, что всякую пустяшную худобу встречают как предвестницу скорой и мучительной кончины и горазды тотчас улечься на смертный одр и звать священника для отпущения грехов, и тех, что составляют первым полную противоположность, то бишь, этим гордость не дозволит признаться в самой тяжкой хвори, и всякую боль перетерпят, сцепив зубы. Неведомо, какое из двух хуже, но то, что Джерард из числа вторых, гадать не пришлось. Однако же ума хватило не вполне уподобиться наседке, ведь мне по себе известно, что такое поведение возбудит лишь желание идти наперекор. К тому же ясно было без слов, что Джеду невмоготу сделалось лежание и безделие, да и не вовсе он был без головы: не хватался за всё подряд, а особенно за то, к чему не вернулась после болезни привычка, и трудил себя постепенно, не доходя до изнеможения.
Убедившись, что труды мои не пропадут напрасно, и что Джед себе не враг, помалу я успокоилась и наслаждалась послаблением. Незаметно Джерард перенимал заботу обо мне, как прежде я отдавала ему всю себя.
