— Я знала это! — сказала Хада с ненавистью в голосе. — Он неисправим в разврате и глупостях.
— После вашего ухода он как будто помешался, у него что-то ужасное засело в уме и он не может никак освободиться от этого! Если вы снова придете, Хада…
— Это он сам сказал?
— Да, он говорил это раз десять.
— Скажи ему, что ты меня видел, и передай, что мне жалко его. Но он скоро пожнет плоды своих трудов! Впрочем, пусть успокоится: войско выступает в поход, и он получит свою добычу богаче прежней, богаче чем в Испании! Пусть только воспользуется ею хорошенько и сделается порядочным человеком! Если мы двинемся вперед, Царник, то ожидай меня перед штурмом на этом же месте. Тогда я сообщу много хорошего для Оедо!
— А потом?
— А потом Оедо убедится, что я по-прежнему его подруга.
Хада простилась с Царником и вернулась к Леопольду. Несколько минут поляк смотрел ей вслед и исчез между палатками.
— Дон опять проиграл все!
— И старые и новые наворованные деньги?
— Вы отомщены, скоро буду отомщена и я!
— Вы отомстите дону?
— Я и те, которые были лучше его, а теперь… они мертвы!! — простонала Хада. Грудь ее сильно волновалась.
Сильные чувства скрывались в словах этой женщины, тяжелая душевная скорбь отпечаталась на ее лице. Леопольд сочувствовал своей защитнице.
— Я не знаю, — сказал он задумчиво, — почему я сочувствую вам, хотя месть и противна христианству. Мне кажется, что основанием вашей ненависти и печали должно быть святое чувство! Три года тому назад я знал женщину, не низкого происхождения, а очень знатную, она с удовольствием и улыбкой отравляла и душу, и тело, счастье и мир людей. Ее красота служила погибели всех людей. Ты же — ангел!!
— Не вас ли прельстила эта женщина своим развратным телом и коварной душой? — воскликнула горячо черная женщина.
— Нет, но одного близкого мне, Хада. Мое сердце и сердце моей матери страдают от коварства этого существа, она дьявол для нашего старого дома!
— Я непременно узнаю женщину, по сравнению с которой я — ангел!
— Она раздавила бы тебя как червя, человеческие муки для нее ничто!
Читатели мои догадаются, что Леопольд говорил о Сидонии и разбитом сердце своего брата. Он вспомнил также о позоре, нанесенном Сидонией его матери, и о своей несчастной любви к Анне. При таком странном разговоре Ведель невольно сравнил Десдихаду со своей красноволосой сестрой, и воспоминания об Анне и отечестве сильно опечалили его.
Недалеко от палатки Харстенса Хада остановилась и протянула Леопольду руку.
— Спокойной ночи, господин!
Он вздрогнул.
— Я думал, вы останетесь у нас?
— У вас ночевать? Нет. Там, в степи, под открытым небом! Когда ударят в барабан, я возвращусь к вам. — Она вскочила на Гарапона и поспешно скрылась за палатками.
Задумчиво вошел Леопольд в палатку и уснул очень поздно.
На другой день император производил смотр. Под знаменем Вальдердорма собралось много солдат и офицеров, среди которых были новые товарищи Леопольда. Вскоре было отдано приказание, и полк собрался перед императорской палаткой. Харстенс особенно заботился о вооружении и осанке Леопольда. Император с другими генералами отметили его мужественную осанку и совершенно новое оружие, что не могло скрыть безбородое лицо. С радостью вел Харстенс новобранцев к палатке Вальдердорма. Начальник очень был доволен принятием Веделя, и действительно, сделал его помощником прапорщика и, шутя, заметил:
— Однако, сильно же вас любит Десдихада.
— Да, очень, мой начальник. Она скорее пожертвует собой, чем мной. Когда ударит барабан, Хада опять явится перед фронтом!
— Значит, она скоро приедет. Будьте каждый час готовы к походу, солдаты!
— Ура, да здравствует император!
Очевидное значение, которое сам Вальдердорм придавал присутствию черной старухи в своем отряде, еще более усилило любопытство Веделя относительно загадочной женщины. Он с нетерпением ожидал минуты, когда она хотела прийти к нему и более уже не удаляться.
Кроме того, приказание Вальдердорма быть наготове возбудило и обрадовало Леопольда не менее Харстенса, Феннера и всего первого отряда, возбуждение перешло ко всему полку.
Готовились к скорому походу. Багаж был уже готов. Восемьсот стрелков, бывших у Вальдердорма, получили на два дня военных снарядов. Во всем остальном лагере видно было также сильное волнение, только и говорили о предстоящем походе. К вечеру были убраны палатки придворного еврея, где находился базар, на нем продавали все необходимое как для офицеров, так и для солдат. Военный обоз также оживился, и часть его приготовилась к выступлению. Среди приготовлений и оживленных разговоров о войне прошел день. С наступлением сумерек движение усилилось. Офицеры, конные и пешие, солдаты с приказаниями все время осаждали палатку Вальдердорма! В лагере рыцарей уже гремели барабаны. Наконец явились под начальством фельдфебеля трубачи и барабанщики. У главного лагеря ударили генеральный поход.
— Вставайте, дети! В поход! — кричал Харстенс, выпил полный бокал вина и разбил его о землю. — Теперь я буду пить вино только из золотого бокала Бассы!
