Рассказ из журнала "Очевидное и невероятное" 2008 04
Он приехал, когда солнце аккурат над головой стояло и маковку жарило, что твоя печка. И был он — весь из себя. Ну… благородный такой. Рыцарь, одно слово. А конь у него — масть эту белой, слыхала, называют, но вообще — серенький, в яблоках. Да, кажись, так говорят — в яблоках. Тоже не простых кровей конь.
Не-е, глупостями всякими он не занимался. Гарцевать там или о прекрасной даме вопить — а смысл, в нашем-то захолустье? Просто ехал себе по улице. Какие доспехи, жара была — не продохнуть! Штаны кожаные, туника белая… ну, я так думаю, что белая. Он же не пять минут в ней ехал, честное слово! А пылюка на Восточном тракте… сами понимаете.
Ладно, не об одежде речь. Я тогда еще девкой была зеленохвостой, в трактире подавала. Ага, в «Королевском ландыше», а что, у нас еще есть? И Гийза со мной работала. Ей уже лет тридцать сравнялось, Гийзе, она поздняя пташка. Хотя да, сюда и старшими попадают, верно. Бывает.
Мы, подавальщицы, этой бабе завидовали по-черному. Ну, ты погляди, какие штопоры у меня на голове вместо волос! А Гийза — она с льняными кудрями почти до колен ходила. Холила косу свою, в день часов несколько с нею возилась.
Вот за эту косу рыцарь ее и ухватил, едва в «Ландыш» вошел. Ага, мы тоже ахнули. Ухватил, на кулак намотал, а потом головой о стенку Гийзу — бряк!
Ну да, ну да, не по-рыцарски. Только причина тому была. Сейчас расскажу, не перебивай.
Мы, значит, глазами хлопаем, Гийза орет, изо лба у нее кровь хлещет, Опекуны из-за стола повскакивали — трое их тогда в «Ландыше» сидело, дядюшка Тирхан и два молоденьких совсем, сейчас в Кривом углу за нашим братом присматривают. А рыцарю плевать, он сам белый, как стенка мельникова дома, пояс с нашивками за Бельгарскую войну перекосился… Рыцарь Гийзу задницей к столу припечатал, наклонился к ней и рычит: «Помнишь мою семью, Темла? Помнишь?»
Темла, значит. Ну, дядюшка Тирхан к нему бочком-бочком: вы, говорит, господин рыцарь, изволили с этой девицей до Приговора знакомыми быть? Тот хватку чуток ослабил, усмехнулся горько. Лично, говорит, не изволил. Я, говорит, в то время за Отечество наше изволил сражаться. Недавно только вернулся из этих… купационных войск. Но — вот… И левой рукой за пазуху лезет, достает свиток. Протягивает — мол, ознакомьтесь.
Дядюшка Тирхан пергамент взял, расправил, а там — мать честная! — именная королевская печать. Не как у нас у всех на таблице о свершении Приговора, а лично монарх сей рескрипт подписал. И сказано там было — Опекун зачитал вслух, — что графу Руалю Эргино как-то-там разрешено казнить собственноручно преступницу Темлу по прозванию Кукушка. За злодеяния великие и за убийство графовой семьи. Папеньки, жены рыцарской и трех деток.
Тут-то Гийза и взвыла. Еще бы! Каково это — про себя такое узнавать?! Нет, правильно нас памяти лишают, когда Приговор накладывают, правильно. Милосердное у нас правосудие. Каждый день страсти эдакие вспоминать да знать, что ты их сам сотворил, — я бы повесилась!
Гийза, значит, рыдает, а дядюшка Тирхан рыцарю все подробно растолковывает. Они ж там, оказывается, совсем о нас не знают. Все ему Опекун подробно выложил. И про то, что памяти у нас нету, и про то, что мы, почитай, новые люди, и судьба у нас новая, и это… к насилию мы неспособны. Не воры мы более, не убийцы, трудяги честные. Верно говорю? Вот то-то…
Рыцарь это выслушал, и лицо у него стало — как если бы убили его. Прям на месте. Мертвое такое лицо.
— Совсем ничего не помнишь? — глухо спросил. — И как отцу моему живот вспорола, а потом собак голодных натравила? И как графиню подручным своим, скотам, отдала? И как сына моего младшего удавила вот этой проклятой косой? — Тут он Гийзу за волосы тряханул. Она плачет, головой мотать пытается, а не выходит ничего — рука-то у графа Рауля как-то-там крепкая!
Всем, короче, плохо тогда было. И Гийзе, и нам — поди-ка это выслушай! Да и смотреть невмоготу, кто мог — сбежал из «Королевского ландыша», а работники куда уйдут? И рыцарю, видать, несладко.
Тут Руалю Эргино другая мысль в голову пришла.
— А полнолуние как же? Скажи мне, Опекун этих несчастных, возвращается ли к ним в полнолуние память? Не зря же вы их приковываете! Я слыхал, в каждом доме есть комната с колодками, крепко вбитыми в стену!
Дядюшка Тирхан погрустнел слегка.
— Твоя правда, рыцарь. В полнолуние эти люди вспоминают прошлую жизнь, осознавая и то, кем их сделали. Но подумай — разве их наказание не достаточно?
— Я тебя понял, — граф волосы Гийзы отпустил, руку о скатерть вытер, брезгливо так. — Я дождусь полнолуния, когда мерзкая тварь вспомнит свои преступления. И тогда убью ее по праву. Пока же укажи, где в этом селении можно остановиться на пять дней. Я оплачу.
Ну, мы запереглядывались. Постоялого двора в Подорожье нет, купцы сами знаете как нас жалуют… Тут слышим — Гийза заговорила:
