Рыцарь умер дважды полностью

Голос рушится с неба. Колибри вспархивают и, пища, разлетаются. Я… я не меньше, чем они, боюсь того, кто несется навстречу, раскинув крылья. Ойво Сокрушающий Бури, Ойво из рода Орла вот-вот вопьется в меня. Я втягиваю в плечи голову, прижимаю флейту к груди: только бы не уронить, опять не сломать. Он приземляется поблизости. Складывает крылья, прячет руки в карманы драных штанов. Серебристые глаза обводят меня, а я, поглядывая снизу вверх и все еще не распрямляясь, гадаю, что выражает его лицо. Он в хорошем настроении? Зол? Это трудно понять, если с тобой заговаривает птица.

— Не слышу ответа. — Он, кажется, улыбается, но мне не нравится это скользкое подобие улыбки. В мире зверей орлы едят змей. Я никогда об этом не забываю.

— Не сплю, — выдавливаю, разглядывая его босые ноги. Под кривыми когтями то ли грязь, то ли кровь. — Здравствуй, Ойво. Могу я помочь? Меня ищут?

— Нет, — лениво бросает он. — Летел, приметил тебя, решил поболтать. А что… — рукой, тоже когтистой, он берет меня за подбородок, заставляя поднять взгляд, — ты делаешь тут одна, малышка? Лес опасен, легко заблудиться, а ты такая драгоценность…

В слове «драгоценность» — брезгливая насмешка. Ойво, как многие, кому покорно небо, не понимает, зачем нужна жрица. Если в Лощину можно долететь, к чему ходить? И не проще ли разгонять змей, каждый раз убивая пару дюжин, чем оберегать меня? И пусть они от этого множатся, их ведь можно убить снова! Сокрушающему Бури вообще не нравится, когда кого-то из «зелени» считают не менее нужным движению, чем его яростные храбрые «звери».

— Так где твои защитнички? — тянет Ойво. — Хотя бы маленькая бестия из рода Баобаба?

Он по-прежнему держит меня за подбородок, и я встряхиваюсь, чтобы высвободиться. Хочется потупиться, но наоборот смотрю прямее. Потираю кожу, хранящую болезненный след грязных мозолистых пальцев, и ровно отвечаю:

— Я пришла сама, Ойво. Мне не хотелось никого тревожить.

— И что ты искала? — допытывается он. — Разве позволено тебе так гулять?

— Мне позволено говорить со светочем. — Я все не опускаю головы. — И иногда я хожу к нему одна. Не беру воинов. Ведь никто не знает путь лучше меня.

— Но светоча нет. — Ойво выразительно оглядывается. — Нет Саркофага. Он не счел нужным снизойти до тебя сегодня? Не в духе?

Я зажмуриваюсь и прислоняюсь затылком к дереву. Ойво мучает меня, даже не понимая, насколько изощренно. Светоч больше ко мне не придет — вот что стонет измученный рассудок. Я отныне не жрица, я — предательница. Или…

«— Ты все узнаешь. Позже.

— Когда позже? Когда экиланы найдут нас? Когда уничтожат светоча?

— Послушай. Ты ошибаешься. Я не выдавала ни его, ни вас.

— „Вас“? Ты же сбежала из дома, ты обещала…

— Нас. Нас, Кьори.

Трава чужого мира вся в росе; незнакомые деревья — колючие, голубые, — пахнут смолистой свежестью, ласково тянут лапы, приветствуя меня. Но я ничего не вижу. Я вся — голос, нежный чужой голос, где искрит ослепительная сталь.

— Если ты пошла проводить меня, чтобы расспрашивать, то зря, Кьори. Я вернусь и все расскажу тогда, но не раньше. А пока любуйся нашей планетой в первый раз в жизни, а я полюбуюсь в последний. Не мешай.

Молчание. Улыбка. Светлая. Бесстыдная. Кому ты улыбаешься, Жанна?»

Ее лицо. Нежное утреннее небо. Капли золотой смолы на древесной коре. Стучит в висках, и я сжимаю их, кусаю губы. Ойво хмыкает.

— Я шучу. Неужели обиделась?

— Он не приходит по моему зову. — Сглатываю горечь. — Он зовет сам. Я лишь надеялась, вдруг удастся с ним встретиться. Не удалось. Теперь отдыхаю перед дорогой обратно.

Он вдруг оживляется, подмигивает, тянется ко мне опять.

— Давай отнесу? Люблю таскать хрупкие маленькие драгоценности…

Я вспоминаю, что делает Цьяши в подобных случаях, и бью по покрытой короткими перьями руке. Мысленно я дрожу в ожидании ответного удара, а вслух твердо отрезаю:

— Дойду сама. Спасибо.

— Злая малышка. — Он хмыкает снова и потирает руку. — Зря отказываешься. Ты выглядишь больной и дохлой. Впрочем такое сейчас все наше движение…

— Что ты имеешь в виду?

Ойво отступает, разворачивается и делает несколько ленивых шагов по мху. Разводит мускулистые руки, поднимает их, потягивается, будто только проснулся, и привстает на носки. Не меняя положения, наконец небрежно изрекает: