— Сколько лет не виделись с вашим дядей? — спросил меня Фейдо де Марвиль.
— Более двадцати лет, с тех пор, как я был еще ребенком, — ответил я.
— Черт побери! И вы больше с ним не встречались?
— Нет. Мы переписывались, но я его не видел с тех пор, как он уехал в Брюссель двадцать лет назад.
— Вы помните его лицо?
— Совсем не помню.
Фейдо казался очень довольным.
— Значит, сейчас вы не узнали бы своего дядю? — спросил он.
— Нет, — твердо отвечал я. — Черты его лица совершенно стерлись в моей памяти.
— Если так, любезный аббат, я сожалею, что пригласил вас. Вы не сможете оказать мне услуги, которой я ожидал от вас.
— Но я желаю, однако, получить объяснение относительно того, что же случилось с моим дядей.
— Арестованный — не ваш дядя. Ваш дядя, настоящий аббат, был убит злоумышленником, присвоившим его сан и его имя, как я уже вам говорил, для того чтобы в Париже избежать ареста.
— Но дядя мне написал, что приезжает!
— Но вы сами заявили, что не сможете его узнать. Преступник хотел использовать вас, чтобы обмануть меня.
— Милосердый Боже! — воскликнул я. — Как зовут мерзавца, который выдает себя за моего дядю?
— Его имя я могу вам назвать, — ответил Фейдо, — поскольку оно довольно известно: это Петушиный Рыцарь.
— Как! — вздрогнув, сказал король. — Фейдо арестовал Петушиного Рыцаря?
— Да, государь, — ответил Берни. — Вчера вечером.
— А я ничего до сих пор не знаю!
— Верно, начальник полиции сегодня приедет в Шуази и доложит вашему величеству об этом.
Услышав имя Рыцаря, Даже сделал шаг назад.
— Петушиный Рыцарь! — прошептал он. — Тот, который ранил мою дочь?
Таванн, стоявший возле парикмахера, бросил на него строгий взгляд и шепнул:
— Молчите!
Услышав об аресте знаменитого разбойника, о котором говорил весь Париж, все присутствующие переглянулись.
— Рыцарь арестован! — повторил король. — Я очень рад. Но я все-таки не пойму, — обратился он к аббату, — какое же несчастье обрушилось на вас?
— Много несчастий, государь! — вскричал аббат. — Во-первых, если бы Рыцарь не был арестован, я обнял бы его, как дядю, а он назвал бы меня племянником. Он воспользовался бы мной, чтобы совершать свои преступления, и я, не зная того, сделался бы его сообщником.
— Верно, — сказал король улыбаясь. — К счастью, этого не случилось.
— Он убил моего дядю, который был очень богат, стало быть, он его ограбил, таким образом, ограблен и я.
— В таком случае, аббат, вас стоит пожалеть.
— Наконец, государь, я теперь прослыву родным племянником Петушиного Рыцаря, и эта слава нанесет большой вред моей репутации.
— Петушиный Рыцарь! — повторил король.
— Петушиный Рыцарь! Петушиный Рыцарь! — подхватили несколько придворных.
В спальне наступило минутное молчание. Вдруг донеслось громкое «кукареку», король и придворные переглянулись с удивлением. Два другие «кукареку» раздались сразу же за ним, и все смолкло.
— Вот и петух запел очень кстати, чтобы приветствовать конец истории Петушиного Рыцаря! — рассмеялся король.
В эту минуту в спальню вошел лакей и низко поклонился королю.
— Его преосвященство епископ Мирпуа спрашивает, удостоит ли ваше величество принять его, — доложил лакей.
— Епископ в Шуази! — с удивлением сказал король. — Пусть войдет!
Король имел причину удивиться, услышав в своем увеселительном замке имя такого человека. Франсуа Бойе, епископ Мирпуа, был одним из редких сынов той эпохи, кто сохранил среди развратного двора всю строгость нравов и всю простоту, которые составляют могущество и славу духовенства. Родившись в 1675 году, Бойе выступил протеже маркизы де Ментенон и был известен своей верой и своими добродетелями; он пережил время регентства — засилья глупости и гнусного разврата, так что клевета не смела коснуться его. История мало говорит о Бойе, и напрасно, потому что он был одним из выдающихся людей восемнадцатого столетия. Человек, верный убеждениям, человек честный, хладнокровный, суровый, добрый, но непреклонный. Он был великим епископом, великим политиком и великим ученым. Член французской Академии в 1736-м, Академии наук в 1738-м, Академии изящной словесности в 1741-м, он открыто сопротивлялся избранию Пирона членом Академии, заявив с кафедры, что стыд его развратных сочинений перевешивает достоинство «Метромании». Это он в августе прошлого года, во время болезни короля в Меце, вместе с епископом Суассонским принудил иезуита Иерюссо, духовника короля, не отпускать тому грехи, пока герцогиня де Шатору остается с королем. В то же время, несмотря на приказание, отданное самим Людовиком XV, который запретил королеве и своим детям выезжать из Версаля, епископ Мирпуа отправил Марию Лещинскую в Мец. Когда королева приехала, король спал. Проснувшись и увидев свою жену в обществе благочестивого священника, он глубоко растрогался и сказал королеве:
— Простите ли вы, мадам, меня за все огорчения, которые я вам причинил?
