— Ну, насколько мне известно, теперь это не только мой «будуар любви», но и твой, — незло засвидетельствовала свое почтение графиня д’Оранж. — Стоит ли каждый раз напоминать об этом друг другу?
— Мой?! Что вы, что вы, госпожа графиня! — заволновалась Эльжбетта. — Вы можете говорить такое разве что в шутку. А если кому-то угодно…
— Хватит! Ванна готова? — графиня восседала в роскошном венском кресле, и розоватое, заметно раздобревшее тело ее озаряло голубоватый пеньюар нежным огненно-бледным, словно вечерняя луна перед полуночной бурей, сиянием…
Времена их случайных встреч с Коронным Карликом давно миновали. Теперь графиня знала дни и часы, в которые тайный советник короля господин Вуйцеховский, «бедный, никем в Варшаве не замечаемый» Коронный Карлик, имеет полное право появиться у нее без предупреждения, и, храня традицию своего сумеречно-таинственного дворца, она всегда приказывала готовить к его ожидаемому приходу ванну. Медную, привезенную сюда специально из Парижа — как любила подчеркивать по случаю и без случая ее служанка Эльжбетта, старавшаяся во всем подражать своей госпоже. Даже в ее невинных забавах в тайном «будуаре любви».
— Это лучшая ванна в Варшаве. Я узнавала, госпожа графиня. Она у нас с вами всегда готова.
«У нас с вами!» — не смогла удержаться от сугубо женской иронии Клавдия д’Оранж. — Так она далеко пойдет, мерзавка». Свое «мерзавка» графиня всегда произносила с вежливой завистью к тому, кто удостаивался этого титула. Порой оно звучало в ее устах почти любовно.
Войдя в ванную комнату, графиня сбросила пеньюар и, попробовав кончиком пальцев ноги воду, медленно погрузилась в нее. Несколько минут она лежала, наслаждаясь уморительной теплотой воды, томной негой, охватывающей все ее тело, от кончиков ног до корней волос, вводя себя в то полудремотное-полублаженное состояние, из которого ее могло вывести разве что появление королевского гнома.
— Где он? — почти в полусонном бреду спросила она, услышав легкие вкрадчивые шаги служанки, которая принесла еще немного теплой воды, чтобы поддержать нужную температуру.
— Сидит в кресле. Там, в тайном…
— Почему он там сидит?
— Если уж он задумывается, то так, как задумываются разве что перед казнью или коронацией.
— Ты, конечно же, склонна считать, что «как перед казнью», сладострастная мерзавка? Зови его. Уверена, что после того, что он услышит здесь, ему действительно будет над чем задуматься. Причем надолго. Если только его не казнят, причем как раз перед очередной коронацией.
— Этого маленького, всего в черном. Казнить? — надула щеки и округлила глаза Эльжбетта. Всю свою недолгую жизнь пышногрудая круглощекая чешка — дитя Судет — прожила, удивляясь всему на свете, даже тому, что Господь наделил ее возможностью удивляться. Уж таковой она родилась, эта сладострастная мерзавка. — Его никто не осмелится казнить. Вся Варшава боится его. И вообще, такого невозможно умертвить, — неожиданно заверила Эльжбетта, все еще пребывая в своих собственных размышлениях.
— Почему ты уверена, что невозможно?
— Карлики вечны. Особенно если они коронные. Так мне сказали. Так было всегда, во всех королевствах.
Кто именно высказал ей столь глубокомысленную чушь, Клавдия выяснять не стала. Но прошло еще не менее пяти минут, прежде чем Вуйцеховский наконец появился. Словно бы до сих пор выжидал, опасаясь помешать их разговору.
Раздеваться в этот раз он не стал. Придвинув свой «коронный» стульчик, на котором Вуйцеховский, при его росточке, мог сидеть у ванны, почти не сгибаясь, он так и остался в черном камзоле, одетом на черную рубашку, в черных брюках и в черной шляпе, с легким черным шарфом, обвитым вокруг шеи. Клавдия уже знала, что этим шарфом он маскирует глубокий рваный шрам, доставшийся ему на память о еще тех днях, когда он числился при дворе тайным королевским следователем по особо важным государственным делам. О самом «мастере», который сумел столь ювелирно украсить его ожерельем смерти, Коронный Карлик предпочитал не распространяться.
— Оголяйтесь, господин Вуйцеховский, оголяйтесь, — игриво повелевала графиня. — Для меня всегда важна оголенная сущность мужчины.
— Судя по поту, пролитому на вашем особом ложе в «будуаре любви», это правда.
Такое понятие, как зависть, Коронному Карлику было неведомо. Он всего лишь констатировал факт. Вся его жизнь, все восприятие, казалось, были сведены лишь к констатации самого факта жизни. В этом был весь Коронный Карлик, независимо от степени «оголенности его мужской сущности» во время той или иной встречи с графиней д’Оранж.
— Уж не собираетесь ли вы заменить весь пролитый там пот своим собственным? — мягко улыбнулась Клавдия.
— Вам так и хочется обидеть меня, графиня. Трудно найти в этом городе человека, которому не хотелось бы пройтись по Коронному Карлику, как по булыжнику. Но у вас какое-то особое пристрастие. Впрочем, не будем усложнять наши отношения.
— Не будем. Хотя вы очень правильно заметили — это уже «пристрастие».
