На столике, накрытом в углу, между камином и настенным арсеналом из мечей, сабель и пистолетов, стояла бутылка французского вина и несколько блюдец с тонко нарезанными ломтиками жареного мяса и сыра.
— Наша встреча подразумевает значительно больше того, что мы можем высказать друг другу. — Королева еще не определилась, как она должна вести себя. Как невеста при живом муже? Как завтрашняя вдова, которая уже сегодня имеет право подумать о своем будущем? Как любовница, явившаяся на тайное свидание? Но ведь никаких особых чувств этот худощавый, с кирпично-багровым, обветренным в походах и попойках лицом воин у нее не вызывал. Тем более что любовник, причем «официально признанный», если позволено так выразиться, у нее был, и в другом она пока не нуждалась.
— Значительно, — все с той же невнятностью обронил кардинал-королевич. Когда он наполнял бокалы, рука его предательски дрожала, а глаза с жадностью оценивали напиток.
«После меланхоличного Владислава с этим человеком сойтись тебе будет очень трудно, — молвила себе Мария-Людовика. — Вообще трудно жить рядом с кем бы то ни было другим. Ты привыкла к покорности и невозмутимости своего короля. К его безразличию к тебе… Но ведь и после коронации Яна-Казимира послом Франции в Польше останется все тот же граф де Брежи…».
— Хотела бы знать… Вы в самом деле решительно настроены бороться за польскую корону? — Мария-Людовика понимала: стоит ей умолкнуть, и возобновить разговор в нужном русле уже будет трудновато. А она не желала отдавать инициативу поляку. — Поймите, для меня этот вопрос не праздный.
— А что сулят вашему мужу врачи? Скоро ли нам придется вступать в эту борьбу?
— Вы не поняли меня, мессир. Вступать нужно уже сегодня, сейчас. Врачи подтвердят то, что решит Господь, однако за Господом дело, похоже, не станет. Да простит меня все тот же Господь.
— Сейчас вы немного напоминаете мне графиню де Ляфер с ее неподражаемой логикой и манерами, которым вы, кажется… Впрочем, простите, государыня…
Пока он говорил все это, Мария-Людовика дважды умудрилась поперхнуться вином. Упоминание о Диане де Ляфер было настолько неожиданным для нее, что, сжав пальцами горло, королева какое-то время изумленно и обиженно смотрела на Яна-Казимира как на клятвоотступника.
— Понимаю, что, будь на моем месте эта прожженная авантюристка…
— Великосветская, — улыбнувшись, поправил королевич. — Великосветская авантюристка…
— Так вот, будь на моем месте эта ваша великосветская… бороться за корону было бы значительно легче, признаю. Но все же, просила бы впредь в моем присутствии имя этой мадам не упоминать.
Королевич ухмыльнулся себе в усы и, приподняв бокал в молчаливом тосте, залпом осушил его, после чего принялся жадно поедать мясо и сыр.
«Если этому мужлану и выпадет судьба стать моим мужем, то обучать его манерам придется заново. Как юного пажа. И занятие это будет не из легких. Оно и понятно: походы, плен… Любовные интриги по всем заезжим дворам Европы… — Королева грустно рассмеялась про себя. — Однако есть ли у тебя выбор? Ну, остановишь ты его на пропахшей ладаном сутане Кароля, что в твоей жизни изменится? К лучшему, ясное дело».
— Имя графини д’Оранж упоминать мы тоже не будем, — вызывающе подтвердил королевич, промокнув губы той же салфеткой, какой только что вытирал жирные руки.
И Марии-Людовике вдруг захотелось туда, в «храм распятий», на ложе между двумя каминами. Во «всемирное распятие Христа», за окном которого ожидали своего часа тридцать три камня «тайного мужчины».
— Но говорить мы будем всерьез, — сжалился над ее мучениями королевич. — Да, государыня, мои намерения самые решительные. Иначе я попросту не стал бы возвращаться сюда из Франции. Чувствую, что способен многое изменить в этой стране. Прежде всего — вернуть ей былое величие. Превратить в могучую империю, одни берега которой будут омывать воды Балтийского, другие — Черного и Азовского морей. От Дуная и Эльбы — до Волги и Дона.
— Будем считать, что набросок речи на элекционном сейме, на котором будут избирать короля, у вас уже готов. Ваши намерения способны вызывать у польских патриотов искреннее уважение, — сдержанно подбодрила его Мария-Людовика, пригубливая свой бокал. — Вы знаете, что ваш брат тоже воспылал военной страстью и даже готовился… готовится, простите, начать великую войну против османского мира.
— Мне почему-то кажется, что эта воинственность вдруг проявилась у него под вашим влиянием.
— В какой-то степени, да. Я всегда считала, что мой король должен быть королем Великой Польши. Чего нельзя добиться дипломатией, следует добиваться с помощью меча.
— То есть относительно истоков воинственности моего достойного братца я не ошибся?
Королева подтвердила его догадку снисходительной улыбкой. Дискутировать на эту тему ей не хотелось.
— Давайте переходить к более конкретному разговору о наших отношениях, ваше высокопреосвященство.
— Предпочитал бы обходиться без церковного титула, — обронил Ян-Казимир.
