— Он расположен вдали от дорог. По преданию, здесь воздавал хвалу Всевышнему только Сигизмунд II Август.
— Это всего лишь предание. И не более того, — король вдруг почувствовал, что хворь действительно отступила. Он ощущал себя окрепшим и бодрым. Надолго ли?
«Пусть даже всего лишь до мая. Зато, не валяясь в постели, — сказал он себе. — Уходить надо тоже по-королевски».
— Отныне в округе должно быть одно предание: здесь творил молитву король Владислав IV. Перед сражением под Черным Замком.
Епископ чуть подался вперед и, поскольку король все еще стоял спиной к нему, чуть отклонился, чтобы заглянуть Его Величеству в лицо.
— Что вы так смотрите на меня, словно не видите, что это говорит король? Или не понимаете, о чем он говорит.
— Вы, кажется, упомянули какое-то сражение?
— Если бы я знал, — неожиданно проворчал монарх. — Есть где-то поблизости такая деревушка — Черный Замок?
Епископ оглянулся на стоявших чуть поодаль священников и спросил их. Один из них вспомнил, что так называется небольшой хуторок, возле которого высится старинный полуразрушенный замок.
— Если замок, значит, сражение будет происходить под ним.
— Но там некому сражаться. На польской земле нет врагов, — с едва заметной усмешкой напомнил епископ, очевидно, считая, что король все еще пребывает под воздействием «райского зелья» колдуна Мачура.
— Сражения случаются не тогда, когда появляются враги, а когда этого желает король.
— Простите, государь, ничего подобного слышать мне пока что не приходилось.
— Был бы жив король, а враги у него всегда найдутся, — тем же тоном продолжил Владислав, не обращая внимания на его слова.
Епископ задумчиво пощипал седую курчавую бороду и, мысленно рассуждая сам с собой, развел руками. Король в данном случае прав. Уже хотя бы потому, что он все еще жив, а, следовательно, все еще король. Когда гонец короля прибыл в его резиденцию, он благодарил Господа, что застал епископа, поскольку не пристало быть у смертного одра государя простому ксендзу. И никто уже не помышлял о том, чтобы довезти короля живым до местного колдуна Мачура, которого ему насоветовала какая-то графиня из-под Пшемысля.
Но теперь монарх ожил. И чувствуется, что это не просто доживающий век обреченный, а знающий цену и цель своего земного пути повелитель.
— Если позволите, я стану просить Господа, чтобы послал вам грозных врагов. Подобной молитвы храм святого Мачура еще не слышал, но ведь он многого еще не видел и не слышал.
— Почему «храм святого Мачура»?
— Во всяком случае, так его называют в народе.
Король гневно смерил епископа взглядом с носков до макушки непокрытой головы и, вернувшись в храм, решительно направился к алтарю. Там, перед иконостасом, он опустился на одно колено и, осенив себя крестом, несколько минут простоял в молчании. Он не мог вспомнить ни одной из молитв. Ни одна священная фраза из достойных этого храма «божьих речей» не посетила сейчас память государя. Но это должно было остаться тайной самого короля и тайной этого храма.
— Молитва сотворена, о Господи! — провозгласил епископ, очевидно, чтобы развеять собственные сомнения относительно того, что она действительно была сотворена.
— Молитва сотворена, — хором повторили все три священника и несколько монахов.
— Ее сотворил король Речи Посполитой Владислав IV.
— Ее сотворил король… — повторили церковные служители, стараясь не удивляться появлению неведомого им ритуала. Впрочем, никому из них раньше не приходилось творить молитву рядом с коленопреклоненным королем.
— Запомните, святые отцы: каждый год, в этот день, здесь, в храме, будет возноситься молитва Господу в память о молении, совершенном королем Владиславом IV.
— Каждый год, в этот день, — смиренно повторили священники и монахи. — Она станет возноситься…
«…Просто ты, епископ, не решился уточнить, что возноситься она станет “Во спасение души короля”, — мысленно упрекнул его Владислав IV, вновь направляясь к залитой солнцем паперти.
Молитва действительно была сотворена. Но не Богу, а земной памяти, которую он оставил после себя в этом захолустном храме, где отныне молва о ночном бдении в нем Сигизмунда II Августа будет предана забвению. Должна быть предана, поскольку храмы, как и люди, обязаны знать и помнить только одного короля.
Хмельницкого разбудили в полночь. Сотник Савур, который стал теперь кем-то вроде начальника личной охраны, сообщил ему, что на правом берегу Днепра, как раз напротив острова, задержан татарин. Кто он — непонятно: то ли перебежчик, то ли гонец, то ли просто беглый. Одно странно: неплохо говорит по-украински и просит немедленно показать его на глаза полковнику Хмельницкому.
Какое-то время полковник очумело смотрел на Савура, пытаясь понять, какого дьявола тот осмелился поднять его посреди ночи. Но когда сотник догадался подать ему кружку с вином — водку Хмельницкий старался не употреблять — неохотно согласился с неминуемостью:
— Можешь привести «показать его на мои глаза». Но только предупреди: это будет последним, что ему удастся увидеть здесь, если только…
— Понял, господин полковник.
