С минуту оба молчали, угрюмо смотрели на темные крыши, огни окон и подсвеченные понизу яркими электрическими фонарями стены домов на центральных улицах и проспектах Гирты.
— Ненавижу Августа и Марию! И вас тоже Борис вместе с ними! От вас несет их одеколоном. Как от всей этой вашей вонючей Гирты! — внезапно обернувшись к нареченному, с вызовом глядя ему в глаза, вскинула голову, с хрустом сжала зубы, заявила принцесса Вероника. Она могла бы заплакать, но холодная, яростная ненависть была сильнее обиды. Борис Дорс коротко кивнул, взял ее за ладонь, пожал ее в знак поддержки.
— Они обидели вас? — начиная сердиться на то, что она опять ему ничего не говорит, крепко сжал ее руку, уставился ей в глаза, спросил маркиз — убили ваших близких? Сожгли их в доме? Закололи как скот для развлечения?
От этих непривычных слов ответной агрессии, принцесса устыдилась своего надменного поведения.
— Нет — тихо ответила она, отвернувшись от маркиза, поджала локти, скрестила руки на груди. По всему было видно, как ее тяготит та страшная, унизительная тайна, какая неизгладимым шрамом навсегда ложится на сердце, после неисправимой, проявленной в самый ответственный момент слабости, позволив которую, сам уже никогда не сможешь себя простить.
Маркиз ждал.
— Он предложил мне сыграть в шахматы… — наконец, не выдержав, произнесла принцесса — я ненавижу его… я ненавижу себя! Это как… Я не рассказывала даже на исповеди…
Она подняла на маркиза полные мольбы и отчаяния глаза. Тот нахмурился, положил ладонь на эфес.
— Шахматы? — в его голосе проскользнули угроза и отвращение.
— Да, Борис, в шахматы. Дайте мне мой меч — попросила принцесса, решившись. Ледяные, отстраненные нотки презрения проскользнули в ее голосе, как будто она снова видела себя со стороны, и так ей было проще говорить. От ее усталости не осталось и следа. На ее лице было снова то тревожное, исступленное выражение, с которым она разговаривала с маркизом, когда никто не было рядом и они оставались наедине.
Борис Дорс нашел и принес ее черные лакированные ножны с изогнутым мечом, дал ей в руки. Принцесса Вероника положила их себе на колени, ухватилась за них, наверное, только для того, чтобы во время рассказа не держаться за маркиза.
— Это случилось полгода назад… Я тогда только приехала в Гирту. Первые два дня я провела здесь, во дворце, потом был тот самый прием, где мы с вами увиделись. С салютом, с танцами, с парадом, с почетным караулом, с прекрасными дамами и галантными рыцарями… А потом Август и Мария пригласили меня к себе. Они приезжали навестить меня в Столицу, гостили у нас… Я постоянно видела их, такими добрыми, благочестивыми и приветливыми… Я была тогда наивной восторженной девчонкой, которой все казалось детской игрой, такой же напыщенной безмозглой дурой, как Элла. Я видела рыцарей, латы, лошадей, знамена и не знала, что здесь убивают по-настоящему, что здесь все совсем не так как в Столице… Не понимала чего может стоить даже одно неаккуратно брошенное слово, или какое-нибудь совершенное сдуру действие. Я даже и думать не могла, что все эти рассказы, намеки с улыбками о казнях, о расправах, что все это на самом деле, что это совсем не шутки и не страшилки. В тот день у Августа был маленький банкет, как он всегда устраивает для своих соратников и старшин. За столом на террасе собрались его близкие друзья с женами, Мария и Эмилия с Кристофом, Вольфганг с Викторией, Марк с Астрой, Вальтер с Региной. Акселя и Лизу не пустили. Они проводили меня до ворот и поехали обратно во дворец. Я осталась одна с этими людьми… Я тогда не знала никого из них, кроме Августа и Марии и мне стало страшно: у них всех были жестокие хищные лица и все смотрели на меня, как будто ждали то меня чего-то важного, оценивали. А потом привели какого-то человека. Сбили с него кандалы, бросили перед ним нож. Один из гостей Августа поднялся из-за стола и, когда тот поднял с пола нож, подошел к нему. Они начали драться, порезали друг друга, оба были в крови. Но рыцарь победил и когда его противник, который дрался как загнанный в угол дикий зверь, ослаб, подошел к нему и, подтащив к столу, к моему креслу, несколько раз с силой вонзил свой нож ему в грудь. Меня колотило.
Борис Дорс стоял рядом, молча слушал. Он закурил папиросу и, вдохнув дым, долго держал его во рту, словно тот помогал ему лучше понимать, о чем идет речь. Глаза принцессы яростно сверкнули, лицо исказилось, стало напряженным и волнительным, словно тяжелые воспоминания пережитого взбудоражили ее сердце, пробудили в ней страшные впечатления первой увиденной так близко, хлещущей из открытой смертельной раны, крови.
