Это был первый удар наших бомбардировщиков но военным объектам в тылу противника. И на этом примере мы поняли, что измышления гитлеровской пропаганды, будто советская авиация полностью парализована и не способна к сопротивлению, не стоят выеденного яйца.
В суматохе минувшей ночи и необычно горячего дня я не смог позвонить домой и теперь, вспомнив об этом, поднял телефонную трубку: надо успокоить семью. Надо. А как это сделать?
- Началась война. Уезжаю в Митаву, - сказал жене и тут же подумал: "Вот так успокоил. Ну, да ничего. Она все поймет, подруга старого солдата..."
Проезжая по Красноармейской улице, я услышал выстрелы. Били сверху, вероятно, с чердака какого-то здания. Пули в нескольких местах продырявили крышу "эмки". Шофер побледнел, до хруста в суставах стиснул баранку и на бешеной скорости выскочил на Московскую улицу.
- Тише, - предупредил я его. - Перевернемся или в столб врежемся.
У подъезда к мосту через Западную Двину снова раздались сухие щелчки винтовочных выстрелов. Значит, диверсанты и их местные приспешники активизируются. Они давали о себе знать и перед началом войны: нередко нарушали телефонную связь, производили взрывы и поджоги, из-за угла убивали военных, в первую очередь командиров и политработников...
Митава от Риги недалеко, и мы доехали по шоссейной дороге довольно быстро. Километрах в пяти от аэродрома заметили в воздухе немецкие бомбардировщики. Шли они в клину девяток, как на параде, без сопровождения истребителей. Вскоре послышались глухие разрывы. "Как там, у Добыша? - подумалось в эту минуту. Ведь у него нет истребителей, а зенитная оборона слабенькая..."
Спустя несколько минут я убедился, что воронок на рабочей площади аэродрома фашисты наделали немало, однако ущерб от налета оказался незначительным. Самолеты здесь стали заблаговременно, с двадцать первою июня, рассредоточивать далеко за пределами взлетно-посадочной полосы, и горели сейчас только три машины из полка Филиппа Александровича Агальцова, который только что перелетел в Митаву с какого-то эстонского аэродрома.
Из-за дамбы вышел командир 31-го бомбардировочного полка Федор Иванович Добыш. Он доложил, что его часть дважды поднималась в воздух, чтобы избежать удара, но, не имея указаний бомбить вражеские объекты, возвращалась обратно. В третий же раз бомбила колонну фашистских машин и танков.
- Противодействие было сильным? - спрашиваю Добыша.
- Истребителей не встретили, а зенитки лупили изрядно. Но все обошлось благополучно.
Подошеи инженер. Сказав, что налетчики разрушили каптерку, он попросил у командира дальнейших указаний.
- Каптерка - ерунда. Надо дозаправить самолеты и быть в готовности, - сухо распорядился Добыш. - Разве не знаете, что в таких случаях делают?
- Как не знаю? - слабо оправдывался инженер. - Да вот беда: начальника базы нигде не найдем.
- Где он может быть? - закипятился Добыш. Еще по войне в Китае я помнил Добыша как распорядительного командира, который не выносил бестолковщины. Поэтому легко было понять его негодование, когда в самое горячее время начальник базы куда-то исчез.
Знал я и начальника авиационной базы капитана Рапопорта. Шустрый такой, услужливый, он считался у нас неплохим хозяйственником.
- Где Рапопорт? - спрашиваю у водителя топливо-заправщика, только что прибывшего на стоянку.
- Перед налетом был здесь, а когда немцы стали бросать бомбы, побежал вон туда. - И солдат показал рукой на видневшийся неподалеку хутор.
Примерно через час Рапопорта нашли. Ему, конечно, было крайне неудобно за проявленную слабость, и он не знал, куда девать глаза. Я сказал ему, чтобы он срочно организовал заправку самолетов, а об остальном разговор будет позже. Капитан ожидал, видимо, суровых слов осуждения, но, отделавшись, как говорят, легким испугом, ошалело выпалил:
- Будет сделано!
По его команде один за другим подкатывали бензозаправщики, наполняли свои объемные чрева горючим и, надрывно урча моторами, уходили на стоянку, к самолетам. Наведя порядок у цистерн, Рапопорт собрал всех солдат, что находились на аэродроме, вооружил их лопатами и повел заравнивать воронки.
- Вот так, - усмехнулся Добыш. - Хороший человек остается хорошим, если даже он провинился. Совесть у этого капитана есть. Думаю, что не следует его наказывать. Война только началась, привыкнет ко всем испытаниям.
Нечто подобное произошло в те дни и с заместителем командира авиационной базы по политической части батальонным комиссаром Розовым. Влетает он ко мне, растерянный, с дрожащими губами, и сбивчиво докладывает:
- На нас напали немцы и отрезали. Мне удалось вырваться, а что с остальными - не знаю.
- Вы бросили людей? - Я подошел к нему вплотную. - Не хочу больше слушать. Возвращайтесь обратно, выводите людей, иначе за трусость будете преданы суду.
