К столику, за которым сидели Биркнер и Вебер, подошла официантка и поставила поднос с двумя чашками кофе и бутылкой красного вина.
Вебер вопросительно посмотрел на нее.
— Это вам прислал господин, сидевший вон за тем столом, — сказала она, показав рукой в противоположный угол.
Оба недоуменно посмотрели в том направлении, но столик был пуст.
— Странно, однако, — протянул Вебер и взял в руки бутылку.
На подносе лежал небольшой конверт с надписью: «Господину Биркнеру, лично».
— Смотри, Вальтер, у тебя есть не только противники, но и поклонники. Это становится забавным.
Биркнер вскрыл конверт и достал записку.
«Горячий привет от ваших читателей!» Он перевел взгляд на этикетку. «Шато ля тур дю коз».
— На пол! — заорал он и толкнул Вебера.
В зале раздался оглушительный грохот…
— Господин Реннтир, с вами будет говорить инспектор министерства по делам культов господин Грюне. — Голос секретарши, сухой и корректный, казалось, принадлежал магнитофонной ленте из лингафонного кабинета: произношение было настолько безупречным, что Реннтир не смог уловить, уроженкой какой местности она была. Это вызвало досаду. Он гордился своими безупречными лингвистическими способностями и тонким слухом. Близкие друзья знали, что он имел две награды за особые заслуги перед гестапо. В 1940–1941 годах Реннтир работал в особом Отделе гестапо: в его задачу входила проверка биографических данных политических заключенных. Он научился безошибочно определять по произношению уроженцев любой местности. «С точностью до пятидесяти километров», — имел обыкновение говорить Реннтир.
Редкие лингвистические способности господина Реннтира стоили жизни многим немецким коммунистам. Гестапо умело ценить опыт таких работников.
«Старею», — недовольно подумал про себя Реннтир, не угадавший, откуда родом была телефонная собеседница.
— Господин Реннтир? Говорит Грюне, — раздалось в трубке. — Не были бы вы столь любезны приехать в Гамбург и посетить наше министерство?
— Когда я должен быть у вас?
— Ну что вы, господин Реннтир! Речь не идет о том, что «вы должны». Нам бы хотелось поговорить с вами. А относительно времени, любой день на следующей неделе, который вас лучше устроит: например, среда или четверг.
— Хорошо. Я буду у вас в среду в десять ноль-ноль. Если позволите, по какому вопросу?
— О, господин Реннтир, это не так уж сложно. Видите ли, в связи с некоторыми формальностями… — Инспектор Грюне замялся, подыскивая очередное обтекаемое выражение. — Я бы сказал, на предмет уяснения некоторых подробностей в связи с вашим последним выступлением в печати…
— Мне все ясно, господин Грюне. Благодарю за приглашение. До встречи в среду в десять ноль-ноль.
— До свидания, господин Реннтир.
Повесив трубку, Реннтир из учительской направился в кабинет директора школы.
Сухопарый долговязый Зальцман, директор обершуле в Рансдорфе, сидел в своем кабинете на втором этаже. Реннтир застал его за чтением какого-то журнала. Увидев вошедшего, Зальцман явно смутился и излишне поспешно отложил журнал в сторону, за стопку книг. Однако Реннтир успел заметить, что это был номер «Национ Ойропа».
«И этот тоже просвещается!» — неизвестно почему с раздражением подумал Реннтир.
— Господин директор, я обязан доложить вам о том, что меня вызывает к себе инспектор министерства по делам культов господин Грюне. Я должен быть у него в среду в десять ноль-ноль. Необходимо ваше распоряжение о замене моего урока по истории в восьмом классе.
— Да, да, конечно, коллега Реннтир. Непременно заменим ваш урок. Вы не беспокойтесь ни о чем. Я надеюсь, что у вас не будет никаких неприятностей…
— Неприятностей? Мне нечего беспокоиться, господин директор. Я чист перед своей совестью и перед нашим отечеством. Пусть беспокоятся те, кому нечего сказать в защиту нашего народа, преданного красными и нашими союзниками.
— Но зачем же так, коллега Реннтир! Вас никто ни в чем не может упрекнуть. Но вы слишком категоричны в некоторых своих суждениях. Я бы просил вас…
«Старая тряпка», — поморщился Реннтир. Он недолюбливал директора школы. Они были знакомы уже много лет; кажется, чуть ли не с 1939 года. Реннтиру казалось, что Зальцман нисколько не изменился за это время. Все такой же излишне вежливый и предупредительный. Он никогда не повышал голоса даже на самых отчаянных сорванцов. Его покладистость всегда возмущала Реннтира. В глубине души он считал вопиющей несправедливостью, что Зальцман, человек без твердых национальных принципов, мог стать директором школы, в которой рядовым преподавателем был Реннтир.
