Вслед за первым своим посланием, где в подробностях описываются все события, связанные с подготовкой и заключением между франкским императором и каирским султаном договора столь странного и противоестественного, что я не побоюсь назвать его положения прямым оскорблением Аллаха, я сразу же отправляю и второе, ибо события в палестинских землях рванулись вперед так быстро и неожиданно, словно укушенный слепнем осел.
Шестнадцатого дня месяца раби-ус-саании 626 года хиджры достопочтенный кади Наблуса, Шам ад-Дин, в свите которого я, как вам известно, и состою, по приказу каирского султана аль-Камила был послан навстречу христианскому императору Фридриху, дабы передать в его владение город Аль-Кудс, называемый неверными Иерусалимом…»
– Кто такой кади? – спросил Робер, бесцеремонно прервав киликийца.
– Это представитель султана, который имеет судебные полномочия, – сдерживая недовольство, ответил Сен-Жермен. – Вроде нашего бальи, только суд у них не светский, а церковный, по Корану. Сир рыцарь, воздержись от вопросов, пока мы не доберемся до сути этого послания. Продолжайте, мастер Григ!
«…Кади получил строгий приказ провести сдачу города и проследить, чтобы никто и ничто не повредило заключенному миру, в котором султан, как известно, нуждался, словно страдающий жаждой путник, бредущий по выжженной солнцем пустыне, в прозрачной воде далекого оазиса. Помимо этих распоряжений, достопочтенный Шам ад-Дин получил устное распоряжение предотвращать любые проявления недружелюбия, которые могут вызвать недовольство франков.
Исполняя возложенную на нас унизительную и неугодную Аллаху миссию, мы немедленно тронулись в путь и по прошествии нескольких дней, в полутора днях от Аль-Кудса, на караванной тропе, ведущей к морскому селению Яфо, встретили большую процессию, которая состояла из маленького – не больше трех сотен всадников – франкского войска и бессчетной толпы богомольцев. Узнав, кто мы такие, воины, скакавшие на расстоянии двух полетов стрелы впереди главного отряда, немедленно провели нас к императору Фридриху.
Этот назарейский правитель, прославившийся своим добрым отношением к исламу, был рыж и плешив. Глаза у него были мутны и безвольны, так что, по удачному замечанию, которое сделал достопочтенный кади, пользуясь полным невежеством франков и незнанием ими нашего языка: „Если бы он продавался как раб, за него не дали бы и двухсот драхм”».
– И это он пишет о Фридрихе? – забыв о запрете приора, снова перебил киликийца де Мерлан. – Однако, раз уж сарацинам, которым все франки, словно черные нубийцы, на одно лицо, германский император показался таким, что краше в гроб кладут, руку даю на отсечение, что ему уже известно о вторжении де Бриенна в Апулию…
Под недовольное сопение Сен-Жермена Робер осекся, и Григ продолжил читать:
