Отдаю общие распоряжения загружая делом присутствующих офицеров и царедворцев. Сегодня спать некогда. Мне же нужен сейчас Манифест о восхождении на Престол. Без него тебя никто не будет слушать, а те, кто верен тебе, просто разбегутся. Верить ли Телеграфу я не знаю, а проверочного курьера из Москвы ждать некогда. Три дня ему скакать. Многое за них может случится. Профессорская осторожность во мне вопит что недостаточно взять власть как Цесаревичу. Такой присяги в России ещё не было и заяви я такое – власть из моих рук начнёт убегать. Безвозвратно. Это только в кино бывает «И. о. Царя». И то, очень недолго. Даже пожрать всласть Бунше не дали. А кому поднять клич «Царь ненастоящий!» всегда найдётся. Февраль одна тысяча девятьсот семнадцатого с трусливым непринятием короны Михаилом Александровичем «до решения Учредительного Собрания» не даст соврать.
Прошлые образцы у меня в кабинете есть. По ним выпускник Лейпцигского университета и Кёнигсберской Альбертины мой кабинет-секретарь Гудович с Яриной как раз его пишут. Точнее она пишет, а он старается надиктовать. Слышу это подходя к кабинету. Сбивается, диктует вновь.
Манифест – это бумага, которая не пишется на коленке, типа
Каждый знак имеет значение.
Андрей Васильевич старается. Но, уже вижу и слышу, что нужно будет много править. У меня свой варианты есть. В тайнике за секретной панелью шкафа. Но при них я не буду доставать. Всё что надо я прекрасно помню. Пока плыл с Урала и здесь было время посочинять.
Вхожу. Гудович поворачивается ко мне. Ярина порывается встать. Останавливаю Голенищеву-Кутузову рукой и вопросом:
– Готово?
– Ваше Императорское Величество, – частит Андрей Васильевич, – нам только на чистовую переписать.
– Оставляйте большие отступы, – даю я ценные указания, – уже слышу, что буду поправлять.
Прохожу в кабинет.
Сажусь.
Сосредотачиваюсь.
Гудович втекает из Приемной. Отдаёт черновик, ещё пахнущий чернилами, пресс-бюваром отжатыми досуха. Ярина педантична. Нельзя Мне с потёками бумагу отдавать.
Читаю.
Зачеркиваю.
Переписываю.
Добавляю.
Тоже высушиваю здешней горбатой пресс-промокашкой. О шариковых ручках остается пока только мечтать.
Протягиваю Гудовичу.
– Перепишите сразу в двух экземплярах. И мне на стол. Быстро.
Кабинет-секретарь с текстом обратно просачивается в дверь.
Минуты тянутся. Особенно ночью. Астральной лампе при всей её яркости не удается застывшую в углах комнаты вечность освещать.
Входят Гудович и Лина.
Что ж две головы лучше. Если считать за одну влюблённые головки Андрея и Ярины.
Пробегаю взглядом.
– Дорогая, ты прочла? – обращаюсь к жене.
– Да, Государь, мой.
– Как подпишу не исправлять, я – Император, Павел – Цесаревич и Наследник, ты Императрица.
Супруга едва склоняет голову.
Пробегаю глазами всё верно.
Передаю Гудовичу.
Вместе идем в освещённый уже Шахматный зал.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. ШАХМАТНЫЙ ЗАЛ. 14 января 1753 года.
Сажусь за дубовый стол. Огладываю зал.
Все главные служители моего Двора, громе занятого приготовлениями обер-шталмейстера и старшие офицеры стоят двумя шеренгами вдоль стен. Лина с детьми и Берхгольцем по правую руку, Гудович с протоиереем Симеоном и гербовой папкой по левую. Чернильница с пером, государственный герб, флаги на месте. Лампы горят.
Киваю кабинет-секретарю. Он подает папку с Манифестом. Снова пробегаю глазами. Подписываю. Гудович подсушивает подпись пресс-бюваром. Обер-камергер Берхгольц скрепляет Высочайший Манифест своей печатью и росписью. Гудович снова промачивает чернила. Батюшка крестит меня большим крестом.
Андрей Васильевич поднимает папку, набирает воздуха и начинает читать:
«БОЖИЕЮ ПОСПЕШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ, ПЕТР ТРЕТИЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,
