Это чудовищно больно. Я столько времени этого не обращалсь, что уже и не вспомнить. И все же вскоре я спрыгиваю с каталки уже в обличии волка. Смотрю на Шейда, рычу.
— Вот так ты хочешь решить наш конфликт, Рэй, да? — он коварно улыбается. — Так и быть. Если я выиграю, ты моя.
Для него это вызов. Пари. А для меня — попытка заявить, что с моим мнением нужно считаться.
Он быстро срывает с себя толстовку с брюками и тоже обращается. Но делает это быстрее, чем я, и без скулящего музыкального сопровождения. Вскоре мы стоим друг перед другом в истинном обличии. Он безумно красивый. Уже принял душ. Шерсть гладкая, лоснится здоровьем, отливает чистым серебром в свете потолочных ламп.
Я делаю шаг вбок, как это принято на дуэлях. Не знаю, зачем я себе это позволила. Я не хочу ранить Шейда, но не кусать не получится. Я уже поставила себя в это положение, теперь только вперед.
Шейд тоже обходит меня сбоку. Рычит, но в его голосе я не слышу злобы. Это выглядит, как дуэль, но по факту — фарс. Игра.
Спустя пару мгновений Шейд делает выпад в мою сторону. Отпрыгиваю к стене, задевая какой-то прилавок, из него сыплются металлические штуковины. Не отвлекаюсь. Маленький наскок, и мои челюсти клацают около уха Шейда. Он уклоняется.
Ещё несколько шагов по кругу. Он делает новую попытку, но теперь ещё резче, бортует меня плечом. Не больно, но сокрушительно, и я заваливаюсь набок. Шейд отступает, давая мне подняться. Нет, из этой схватки я точно не выйду победителем. Но покажу Шейду, что я и куснуть могу.
Выбираю момент и, притворившись, что буду прыгать, делаю рывок вперед и пригибаюсь. Хватаю его зубами за лапу. Оставляю царапины. Шейд издает рык, больше похожий на усмешку. А потом с наскока налетает на меня, сшибает на пол и уже не дает подняться. Будто специально позволил мне себя цапнуть, чтобы показать, что я ничего не смогу ему противопоставить.
Шейд наваливается, придавливает лапами. Я неистово огрызаюсь, в попытке не дать укусить себя за шею, а он просто ждет. Бесполезно сопротивляться, но я все ещё стараюсь вырваться. Перебираю задними лапами, но пол слишком гладкий, не зацепиться. А запах Шейда настолько сейчас острый, что сводит с ума. В нем нет гнева, ярости, агрессии, но отчетливо чувствуется желание, которое передается и мне.
Засранец. Вот как у него это получается? Мои попытки вырваться слабеют, сил все меньше, и в какой-то момент Шейд таки улучает момент, вцепляется зубами мне в загривок. Больно прокусывает кожу. А потом отпускает.
Я больше не хочу сопротивляться. Он выиграл. Что бы он сейчас ни сделал, я приму. Однако он языком проводит по моей голове дорожку от челюсти к уху, дружелюбно сопит и слезает с меня.
Дуэль закончена. Он начинает обращаться. Мне тоже следует это сделать. Шейд снова беззвучно становится человеком. Я же скулю, как сука. Последствия встречи с Бурыми добавляют страданий. Но больнее всего, конечно, перестройка костей.
Вскоре Шейд стоит передо мной голый, красивый, как Бог, и невероятно возбужденный. На руке кровью алеет царапина от моих зубов. Я тоже полностью обнаженная, лежу на полу в клочьях огненной шерсти.
— Отпусти меня, Шейд, — стону, ещё надеясь, что это может произойти.
— Проси что угодно, только не отпустить, — хрипло отвечает он и поднимает меня с пола. Возвращает на каталку. — Ты проиграла. Ты моя. Моя. — Он дважды это повторяет с таким выражением, что не согласиться невозможно. — И сейчас, Рэй, ты расскажешь мне, что у тебя за история с этим именем, что ты решила со мной подраться из-за него.
— Ты оскверняешь это имя, произнося его, Шейд, — он снова меня прогнул, я не хотела говорить об этом.
Это личное, сокровенное, слишком ценное, чтобы он узнал и испоганил это одним лишь своим знанием.
— Чем же? — Шейд аккуратно прикрывает меня простынкой. Даже странно, что не стал пялиться. У него все так же стоит колом, и то, что он ещё мной не овладел, тоже удивительно.
— Ты ведь не отстанешь? — спрашиваю устало.
— Не-а, — он довольно улыбается.
Вздыхаю. Ну и черт с ним. Он все равно не поймет.
— Рэй меня называли родители. Люди, которые делали все, чтобы меня защитить, вне зависимости от того, какая я была, — от воспоминаний к глазам снова подкрадываются слезы. — Они любили меня, как солнце. Безусловно. Солнцу все равно, кого оно греет. И мои родители любили меня. Заботились обо мне. А ты, пресыщенный властью волчара, который во мне видит только сочную омегу для траха, произнося его, портишь светлую память о моих родителях. Пачкаешь их любовь своим нахрапистым нравом присваивать себе людей, как вещи. Ты не достоин произносить это имя.
— Ой, как патетично! — насмешливо выговаривает Шейд. — А все твои дружки, которые так тебя называют, не в счет? Или они тоже любят тебя, как солнце.
— На каждый роток не накинешь платок, — вздыхаю. — В моей среде это имя тоже часто звучало, но я никого не просила так не говорить, потому что на них мне было плевать. Слушала, как шум.
— А на меня, значит, не плевать? — Шейд вцепляется за эту фразу. — Не плевать же? Признайся, что я тебе нравлюсь?
