— Дык, все одно помирать — жратву-то вы всю собрали, скотину угнали, пашни потоптали. Ну а мы вас пограбим малёхо, может, даже не до смерти, глядишь, и детишкам нашим что поесть будет.
Остальные загомонили, подтверждая слова предводителя.
Дайрут поразился наивности этих людей. Да, у них отняли все — но оставили жизнь, и хоть как-то пережить страшные времена можно. Но они — не воины, а неуклюжие землепашцы — собрались заняться чужим ремеслом.
Решив, видимо, что переговоры затягиваются, стрелки, стоявшие в двадцати локтях позади, опустили луки.
Арыс аккуратно выбрал слабину повода, поймал взгляд Дайрута, а затем резко, с места в галоп направил коня вперед — на толпу. В несколько мгновений он прорвался сквозь ошарашенных крестьян с вилами и добрался до лучников.
Впрочем, эти даже и не попытались стрелять — двое бросили оружие и кинулись прочь, а третий встал столбом, и его стрела, лежащая на тетиве, с широким наконечником, рассчитанным на крупную дичь, смотрела в землю.
Зарубив лучника резким ударом, Арыс оглянулся и увидел, как Дайрута, рубившего окружающих его крестьян, зацепили, чтобы стащить с коня, и тут же помчался к нему на помощь.
Дайрута быстро стянули вилами вниз, однако если крестьяне полагали, что этим что-то выиграли, то они ошибались.
В одной руке у Дайрута была обычная кривая сабля, с которой он ездил в последнее время, а в другой — зазубренный ржавый меч подставившегося под первый же его удар предводителя.
На земле парень чувствовал себя гораздо лучше, чем в седле, кроме того, крестьяне двигались словно сонные, тыкали оружием едва ли не друг в друга, позволяли противнику приблизиться так, что длинные пилы становились неудобными. Дайрут танцевал, ощущая упоение от того, что можно не думать, не вспоминать, не видеть кровавую залу императорского дворца.
В эти мгновения он впервые за последние месяцы ощутил себя по-настоящему живым.
Крестьяне не были ему соперниками, но их было много, и они не отступали. Дайрут легко ускользал от выпадов, всаживал саблю в живот, прикрывался мертвецом, вытаскивая оружие, отбивал следующие пилы — чтобы затем подойти вплотную к очередному крестьянину.
Вся схватка заняла едва ли две сотни ударов его сердца.
На земле лежали шесть трупов, остальные крестьяне сбежали, причем увели с собой обоих коней.
А еще на земле лежал Арыс, прижимая руку к низу живота.
— А ты хорош, — прохрипел он. — И язык их знаешь. Если бы я не видел тебя в первые дни, точно решил бы, что ты шпионишь для Разужи.
— Серьезная рана? — спросил Дайрут.
— Да уж серьезней, чем у тебя.
Действительно, у приемного сына Кира Верде тоже была рана — скорее, царапина — на предплечье. Но она не шла ни в какое сравнение с тремя дырами в низу живота Арыса.
— Я не жилец, — сказал молодой кочевник. — В моих кишках уже сейчас рождаются демоны, которые смутят мысли, а затем унесут жизнь. Хороший шаман выгнал бы этих демонов, но до ставки Вадыя тебе меня не донести. Иди один, расскажи темнику про Абыслая.
Однако Дайрут не бросил приятеля, перевязав ему рану, он взял Арыса на закорки и понес.
Десятник Рыжих Псов был единственным человеком в тумене Вадыя — не считая Кира, — который относился к Дайруту по-человечески, не искал какой-то мгновенной выгоды для себя.
А еще они были чем-то похожи.
Через три сотни локтей Дайрут снял с себя кожаную куртку с нашитыми металлическими бляхами.
Идти было с каждым шагом тяжелее, но бросить ношу казалось вообще невозможным. Потом ему рассказывали, как он шел по лагерю вперед с невидящими глазами и из-под его ресниц катились слезы.
Он донес Арыса до шамана живым, донес уже в темноте, и пьяный шаман долго отказывался лечить парня, однако на шум подошел один из сотников и пригрозил любителю араки лютой смертью.
Арыс пережил эту ночь и наутро даже смог сам рассказать Вадыю о результатах их поездки. Темник долго смеялся, а затем сказал, что быть Абыслаю не просто тысячником, а старшим, но если в его отряде начнут резать друг друга, то быть ему мертвым тысячником.
А к вечеру этого дня Арыс умер, просто заснул — и не проснулся.
Рыжие Псы хотели убить шамана, но за него вступился Вадый.
Дайруту, который и сам в тот же день слег в горячке — то ли от царапины, то ли от переутомлении, в полубреду даже стало спокойнее от вести, что его друг Арыс умер.
Это значило, что его не надо будет убивать ему.
А когда через неделю он поправился, ему принесли шапку Арыса, подбитую рыжим мехом.
— Теперь ты — наш, один из наших братьев, — сказал Коренмай, глава Рыжих Псов. — Ловкий, хитрый и преданный. Ты не бросил друга и заслуживаешь уважения.
Кир поздравил Дайрута, но в их отношениях не было особой привязанности — каждый жил по-своему. А вот гонцы, все Рыжие Псы, в этот вечер напились, поминая Арыса и одновременно празднуя то, что Дайрут стал одним из них.
Его приняли. Он стал своим.
Многие из тех, кто всю жизнь убирает навоз за лошадьми, уверены, что чем выше ты находишься, тем проще тебе живется.
