Горя не столько от возмущения, сколько от смущения, отряг осторожно, чтобы не задеть ненароком еще чего-нибудь легко роняемого и разбиваемого, прижался к стене широкой, как простенок, спиной.
– Может, тебе лучше снаружи остаться? – сравнив ширину коридора и плеч королевича, сочувственно предложил Иванушка. – Пока не поздно?
– Сидя на ковре, кольцо не найдешь, – проговорил Олаф, с тоской кинув последний взгляд на Масдая и устроившегося на нем Адалета, и решительно двинулся направо, бормоча что-то себе под нос – то ли ругательства в адрес фальшивых пророков, то ли имя кольца.
– Граупнер!.. – негромко позвала и Сенька, прислушалась, и зашагала легкой неслышной поступью налево.
– Что-то темнеть стало… Луна, что ли, прячется… – пробормотал Иванушка, снова потер глаза, и присоединился к жене.
– Граупнер!.. Граупнер!.. Граупнер!.. – разносились их призрачные шепотки как пугливое эхо сначала по коридору и безлюдным[46] комнатам третьего этажа, потом по гулким анфиладам второго, отражаясь от сотен и тысяч статуй и статуэток, гобеленов и ковров, ваз, вазонов и вазочек, картин и зеркал, полок с драгоценными безделушками и шкафов с не менее драгоценной посудой.
– Граупнер!.. Граупнер!.. Граупнер!..
Ответа не было.
Завернув за угол, Иванушка внезапно почувствовал, как что-то твердое ударило его в живот, сбило с ног, повалило ничком на ковер, накрыло сверху…
– Ты чего, с ума сошел?!.. Прекрати немедленно!!!
Испуганно-возмущенный Сенькин голос метнулся к царевичу, сражающемуся врукопашную не на жизнь а насмерть.
Тот замер.
– Ты, через пень твою в коромысло, вообще глядишь, куда идешь?! Ну я понимаю, тот олух вазу сбоку смахнул, но как можно диван не заметить, который у тебя поперек дороги стоит?!
– Диван?.. Где диван?..
– Был перед тобой… Теперь – на тебе… Не видишь, что ли? – ворчливо отозвалась царевна.
– Не вижу… – растерянно пробормотал лукоморец, выбираясь из-под напавшего на него сына кушетки. – Как на второй этаж спустились, так все словно пропадать перед глазами стало.
– Погоди, Вань, у тебя со зрением всё в порядке? – при звуке растерянного мужниного шепота сердце Серафимы ёкнуло.
– С таким или ночным?
– Хоть с каким! Ну?..
– Луну на улице вижу… А зелень пропала. Ночь кругом, как ночь… Может, это какое-нибудь охранное проклятие?
– Не охранное, а хранительское, – сурово вынесла приговор Адалету и его искусству Серафима.
Других версий у Иванушки не было.
– Ладно… Тогда я сейчас доведу тебя обратно на третий этаж до Масдая, пока ты на себя какую-нибудь стену не обрушил и весь дом не перебудил, а сама потом проверю первый.
Иванушка набрал было полную грудь воздуха, чтобы возразить, но подумал, как следует, и неохотно согласился. Если бы не дар-эс-салямский ковер с ворсом до щиколоток под ногами – его и диванчика – обитель богов стояла бы на дыб
– Да ладно. Я сам дойду, – вздохнул он. – В какую сторону?
– Ага. Дошел ты уже сам… – начала было Сенька, но рванула за рукав супруга, и тот послушно застыл, не закончив шага. – Стой! Кто-то идет…
– Не видно… – опустил зависшую в воздухе ногу на ковер и почти беззвучно пожаловался ей на ухо Иванушка.
– Зато слышно! Тс-с-с-с!.. Прижались к стене!..
Она оттащила его с середины зала и толкнула за резную горку, величиной с настоящую гору, уставленную хрусталем, фаянсом и подписными изданиями. Лукоморцы присели, прижались к гобелену, изображающему толстого скучающего лебедя на заросшем камышом лесном пруду, съежились, и замерли.
С противоположного конца анфилады комнат до их слуха донеслись тяжелые, неровные, то и дело останавливающиеся шаги, будто человек[47] к чему-то прислушивался, или кого-то искал.
Шаг, другой, третий…
Остановка…
Снова шаг… и еще… и еще два…
Пальцы Серафимы сомкнулись на рукоятке меча, словно старались расплющить ее.
– Сиди тут… – прошевелила она губами в самое ухо мужа, и осторожно, миллиметр за миллиметром, выглянула за угол серванта.
Метрах в пятидесяти от них, поводя перед собой руками с растопыренными пальцами будто выполняя упражнение «ножницы», медленно продвигалась вперед двухметровая фигура с габаритами одного из шкафов Фреев.
Прошагав еще метров пять, фигура задела рукой за стену, отгораживающую один зал от другого, пощупала ее, и вдруг повернула налево и стала не спеша уменьшаться в росте.
Спускается по лестнице?..
Царевна перевела дух.
Скатертью дорожка…
Или палас?
Или что там у них на ступенях постелено?..
Интересно, кто бы это мог быть?
Какой-нибудь ночной страж дворца, или…
– Олаф!.. – с облегчением выдохнула Сенька, поднялась на ноги и потянула за собой Ивана. – Забодай его кобыла… Это ж был Олаф! Вниз спустился.
– Сеня?.. – отчего-то встревожился Иван. – А как он шел?
– Ногами? – не дошло поначалу до супруги, но через мгновение она охнула и прихлопнула рот ладошкой с отпечатавшимся на ней узором рукояти меча. – Ядрена кочерыжка!!!.. Идиот!!!.. Вань, сиди тут, никуда не ходи, я сейчас!!!..
