Не соображая толком, что делает, ибо времени с каждым промчавшимся мгновением у него и друзей становилось всё меньше и меньше, Иванушка кинулся к развязавшемуся при падении мешку и лихорадочно принялся вытряхивать его содержимое на площадь.
Хлеб, мясо, масло, туес с молоком, кузовок с остатками яиц, картошка…
Подхватив Масдая за кисти, он быстро подтащил его к месту последнего упокоения их припасов и принялся за дело.
Первыми в ход пошли яйца: бренные останки двух десятков отборных диетических были вывалены на охнувшего от изумления и возмущения Масдая и спешно размазаны по всей поверхности.
Потом настал черед масла: растаявший в горячем Хеле и подмерзший в холодном уродливый кусок на полтора килограмма был распределен по шатт-аль-шейхскому орнаменту не слишком равномерно, но добросовестно.
Далее последовало молоко, сухари, грудинка, шаньги…
Отчаянный вопль Масдая «Ива-а-а-а-а-ан!!!..» разорвал, казалось, пространство и время, воздух Хела заколебался, зарябил, дрогнул, и из вечной предзакатной тьмы на глазах у потерявшего уже надежду царевича материализовался его двойник – с бочонком подсолнечного масла и мешком соленой селедки в руках.
Торжествующе ухмыляясь, доппельгангер отшвырнул в сторону продукты, выхватил меч, и со всей нерастраченной яростью и пылом невостребованного возмездия обрушился на личинок и мотыльков, увлеченно набивающих бездонные чрева мохером.
Через полминуты с насекомой напастью было покончено.
– Иван?.. Иванушка?.. Иван?..
Если бы мог, старый ковер бы прослезился.
– Иван…
Близнец лукоморца виновато улыбнулся, упал на колени, принялся было шапкой отчищать причиненный оригиналом ущерб, но мигнул в воздухе пару раз… и исчез.
Иванушка в роли чьего бы то ни было кошмара – нелепость. Это понимал даже полусонный разум ковра.
– Иван… Иван… Иван…
Царевич запрыгнул на перемазанную спину друга и ткнул пальцем туда, откуда доносись слабеющие крики и вопли постепенно проигрываемого сражения.
– Масдай, скорей, там наших бьют!..
– Наших бьют!!!
Яростно взревев, ковер взвился ввысь, спикировал в окно второго этажа, разнеся вдребезги слюдяное стекло, сгреб сбившуюся и выбившуюся из сил кучку осажденных у стены, и под исступленные завывания оставшихся вдруг ни с чем чудовищ вылетел на волю. Визжа от бессильной злости, монстры повыскакивали в окна и двери, но достать мчавшийся в двадцати метрах над землей ковер на мог даже трехголовый черный великан на ходулях.
Опешившие поначалу от такой развязки, жертвы кошмаров быстро поняли все преимущество нового положения.
– Ага, съели!!!..
– Взяли!!!..
– Подавитесь нашим братом!!!..
– Зубы обломаете!!!..
– На тебе, на тебе, на, на, на!!!..
Заметив, что преследователи приотстали, отряд снизился и подхватил у развалин Хольмстадта заметившую их пару душ.
– В какую сторону выход? – торопливо спросил Мьёлнир.
– Знаю, знаю, – сконфуженно перебил бог, опустил обитателей Нифльхайма на землю, и под разъяренное подвывание настигнувшей их было дикой охоты Масдай весело взвился в воздух и понесся в указанном направлении.
Как богаты, разнообразны, сочны и изобретательны, оказывается, становятся лукоморский и отряжский языки, если перед этим их носителей попытаться разорвать на клочки…
Три часа – и ни единого повторения!
На берегу реки Забвения, или реки Склероза, как упрямо называл ее Адалет, чудища замялись.
По инерции, в горячке преследования, несколько самых увлеченных или самых безмозглых уродцев забежали в воду, но, проскакав несколько метров, остановились и тупо заморгали, силясь найти уже не своих жертв, но ответы на экзистенциальные вопросы: «кто я?» «зачем я?» и «кто во всем этом виноват?».
Остальная стая сгрудилась у края воды – то ли из врожденной водобоязни, то ли охлажденные печальным примером собратьев, пришедших к финишу первыми.
Огнедышащий волк со скорпионьим хвостом, полукилометровая змея толщиной в колодезный сруб, чешуйчатые и клыкастые олени с когтями как у дракона, плюющиеся ядовитой оранжевой слизью свинотараканы, хмурые зомби, сквозь зеленую плоть которых просвечивали желтоватые кости – все рычали, мычали, выли и голосили на разные лады, но сунуться дальше не решались.
Впереди мелькнул слабый – но настоящий, дневной свет – и зачернел противоположный берег: река кончилась.
– Счастливо оставаться!.. Приятного аппетита!.. – повернулся и помахал своим преследователям Адалет.
Олаф показал язык.
Мьёлнир сделал непечатный жест.
Серафима, судя по ее шкодной физиономии, тоже хотела изобразить что-то не менее остроумное, но вдруг когтистый кротозаяц – последний из выступившей на ее преследование стаи – подпрыгнул, выбросил из спины крылья как у летучей мыши, и стрелой взмыл вдогонку.
Но не зря говорят, что рожденный прыгать летать не может.
