«Вот, например, я тебе скажу, что у пятерых, неважно у кого… ну — неважно, понял, просто у пятерых мужиков появился общий мозг. То есть, подожди, не появился общий мозг, а просто, ты понял, ихние все мозги как бы объединились — понял? — и начали работать на один. Я тебе расскажу сейчас — так ты мне будешь верить?»
Как мы встретились с рыжим Семеновым? Да очень обыкновенно, должен сказать. Подошел мужик, подсел, закурил… как это делается. Собственно говоря, достаточно скучна и его история, но охота мне кому-нибудь ее рассказать, просто — такая охота! Не знаю уж почему… так — из сочувствия, возможно… Нельзя же в самом деле все — молча и молча! Так и до кладбища домолчаться можно! Собеседник нужен, братцы, страшно нужен, катастрофически нужен собеседник, слушатель… Элемент бессмысленности и запустения появляется в жизни, если не найти собеседника. Поэтому я расскажу все-таки.
Живу я в старом тяжеленном доме, коммунальном и замудренном. На фасаде — фальшивые колонны в побелке, сзади же, как водится, темно-кирпичные стены, пристройки, подвалы, входы-выходы, котельные и громадный покатый двор, где усыпанный битым кирпичом, где утоптанный, а где поросший одуванчиками и ромашками.
В тот день я сидел на скамье в дальнем углу двора и, кажется, что-то читал — не помню уж. Было воскресенье, была хорошая нежаркая погода. У одного из парадных прочно и нерушимо сидели старухи на крашеных табуретках, легко шелестели деревья над котельной, а за забором, в новеньком семиэтажном общежитии медсестер звенела, жужжала, пела и выплескивалась через край развеселая выходная жизнь.
В такие дни из углового окна на верхнем этаже нашего дома высовывается обыкновенно звуковая колонка, следом появляется ухмыляющаяся морда Митьки Персика, и колонка начинает издавать звуки. Такие звуки могли бы издавать, например, большая и разболтанная бормашина вкупе с печальными воплями истязуемого на ней. Колонка издает звуки, Митька блаженствует в окне, а мы, все остальные, не обращаем на них внимания.
В тот день ни колонки, ни Митьки в окне не было, и хотя общежитие медсестер как-то восполняло отсутствие этого элемента нашей жизни, все-таки я не очень внимательно читал книгу, а больше глазел по сторонам… Вот я заметил сразу незнакомца, вошедшего через арку во двор и хмуро озирающегося вокруг. Высоченный такой пыльно-рыжий дядя в неприметной рубахе и бесспорно стираных брюках. Видимо, я проявил к нему некоторое внимание, потому что, оглядевшись неторопливо, он направился в конце концов в мою сторону. Это мне не очень-то понравилось, я не люблю случайных знакомств и пустых разговоров, но не бежать же мне было, хотя я и отвел как бы равнодушно глаза. Но это не помогло — рыжий незнакомец приблизился, все так же хмуро оглядел меня и, разочарованно вздохнув, уселся рядом. Лицо его было достаточно ординарно, несмотря даже на мощные, выпирающие из-под носа, усы и отечные складки у глаз. Судя по рукам, большим, в черных трещинах и неотмытых пятнах, незнакомец был работягой.
Я закурил, раз уж такое дело.
— Не угостите папиросой? — Рыжий повернулся ко мне и двинул усами.
— Пожалуйста…
Он долго ковырялся своей лапой в пачке, потом постучал мундштуком папиросы об ладонь.
— Я извиняюсь — Федьку такого вы тут не знаете? По фамилии Бурлак?
— Как же!.. Мой сосед…
— А-а-а!.. Так он дома сейчас?
— Нет. Кажется, умотал куда-то Да, еще с утра умотал…
Рыжий хмыкнул, замолчал, но потом поглядел на меня, откровенно посомневался и спросил:
— Про тот случай на Знаменке слыхали?
Вот оно — начало трепа. Если не слыхал — расскажут, если слыхал — переубедят, и пойдет разговор дотемна, и за жизнь, и за радиацию, и за любовь, и времени не вернуть уже.
— Ну, во время грозы-то… — настаивал рыжий.
— Что-то слыхал вполуха… — вежливо ответил я. — Месяц назад, что ли?
— Ага! — обрадовался он, — Месяц!
— Да, вы знаете, у соседа Федора что-то было в связи с этим…
— Ну? — Рыжий требовательно глядел на меня.
— Там их молнией поразило вроде бы. Мне что-то жена Федора рассказывала, но я, признаться, толком-то ничего не понял…
Мой собеседник побренчал спичечным коробком, прикурил, сунувшись в сложенные ладони.
— Нет. — Он пыхнул в мою сторону из ладоней, попыхал несколько раз и выбросил спичку. — Нет. Там другое было совсем. Ага! А Федька — сволочь! Вот что! Понял?
Я перепугался, честно говоря, но он неожиданно протянул мне руку:
— Семенов, Борис…
И добавил:
— Адамович.
Я осторожно пожал его каменную ладонь и тоже представился, недоумевая. Борис Адамович Семенов насупленно разглядывал мое лицо.
— Вот скажи. — Он презрительно прищурился. — Ты мне поверишь, если я расскажу, чего там было? А?
Я отполз на край скамейки. Но он, довольно громко сопя, придвинулся.
— Подожди! Я тебе расскажу сейчас — так ты мне будешь верить? Вот скажи!
— Э-э-э… Смотря что расскажете…
— Вот именно.
Он откинулся на спинку скамьи и затянулся папиросой.
— Смотря что! Вот именно. Чего мне врать?
— А вы, извините, что — занимались этим случаем, да?
Он хмыкнул.
— Да я сам, ты понял, из тех… которых поразило. Ха-а! — Он выдохнул прямо мне в лицо тошнотворную смесь чайной колбасы и табачного дыма. Затем снова затянулся и, перекинув ногу за ногу, начал покачивать пыльной туфлей.
«Так, — подумал я, — на психа напоролся. Так тебе и надо, интеллигенту! Теперь сиди и слушай, дабы не схлопотать по морде лица!»