— То, что ты видывал у персиян, — лишь бледная тень уклада Нездешнего Берега, — раздраженно сказал Корочун. — На нашем берегу и помимо персидских краев есть земли с железным ладом, как на Том — земли, где всякое подобие лада отсутствует вовсе. Сказал же я: Световит да Борисвет, своими собственными берегами толком не овладевши, уж замахиваются на чужое владение. И не подумай, будто мне мил Световитов верх. Говорил ведь я: только равновесьем их сил мы покуда и живы… Что же до ломаной крестовины, то сей знак ведом не только в персиянской земле, а и в очень многих иных краях. Может статься, что впрямь он искону здешний. А может, и занесен извне — кто знает… Это ведь только здешние люди, да те, кто зовется людьми на Нездешнем Крае… Люди, говорю, — и то немногие — могут лишь разумом досягнуть противуположного берега… А есть такие (и здесь, и там), которые иногда могут целиком. И мысленно, и телесно. Боги, иные из нежити, еще всякие… Те, у кого в крови-семени коренится способность превращаться в чужую суть. Да… Теченье рек ведь не всегда одинаково. Бывает, в иной засушливый год повыставляются из воды всякие камни, мели… Вот тут-то кто половчей и одолеет… через перекат, по камушкам, прыгом-скоком… Иной же раз до того иссушится Время-река, что открывается возможность тяжким напряженьем великих сил перевести с берега на берег великую силу… Как вот теперь… Межвременье… Перекат… Страшен он с виду, ревет-ярится быстрина, прохлестываясь теснинами каменной дебри… Ан по верхам той дебри, ежели умеючи мостков намостить… Только отличье от взаправдашних рек этот перекат не всегда одинаково проходим на обе стороны.
Волхв замолчал и уставился на Мечника с беззастенчивой пристальностью. Эта игра в гляделки продолжалась несколько тягучих мгновений, потом старик отвел наконец глаза, пригорюнился.
— Ох-хо-хо! — опять от Корочунова вздоха поникло-выстелилось пламя настольной лучины. — Что же до «перенять для себя»… Одно дело, перенять по истинно собственной воле… Только поди разбери иной-то раз, истинно ли она собственная… А хоть бы и так… К примеру, соболь в ловушку-душилку не по именно ли собственной своей воле суется? На лакомую приманку приманившись — а? А… а коли нагрянут… верней, считай уж нагрянули… вовсе не люди — мары, потворы, нездешние хищные оборотни… и станут гнуть-ломать нам, здешним, хребты да выи, подгибая нас под свои понятья о благе-добре… Э, разве дело в том, КТО нагрянет?! Главное дело — ЗАЧЕМ! Главное дело, что от благодеяния, навязанного хоть силком, хоть соблазном, получится лишь беда! Горе! Распри, кровь и погибель! Ты-то, Кудеслав, Мечник-Урман, прикочевал сюда со своей родимой Истры, дабы не стать участником схожего, однако же куда меньшего зла. А тут… Нынче… Тут…
Корочунова речь сделалась прерывистой и затухла, будто последние слова выпили остаток небогатой старческой силы.
Мечник сутулился, хмуро рассматривал собственные колени. Зря, вовсе зря помянул волхв-ведун причину Кудеславова отъезда из родных мест. Не след бы ему этак вот беззастенчиво ковыряться в боли чужой души… Хотел Кудеслав высказать свою обиду вслух, однако же не успел. Подняв голову, он обнаружил, что хранильник, делая вид, будто поглощен созерцанием своего гостя и слушателя, на самом деле украдкой поглядывает через плечо не то на дверь, не то на по-прежнему подпирающего ее спиной сонного Остроуха, не то на… Вот оно, вот!
Нелепая рыжеватая тень, почти неразличимая на буро-сером земляном полу хранильникова жилья. Нелепая, потому что тянется она от двери к очагу. Тень, тянущаяся к свету — кто и когда такое видал?!
Длинным языком ЭТО выползало откуда-то из-за Остроуховой спины (не в щель ли меж порогом и дверью оно втекло?), крутым изгибом минуя волхвовского выученика, тянулось к подозрительно быстро меркнущему очажному огню… Впрочем, к огню ли? А может, к валяющемуся на полу оголенному искристому клинку?
Выходит, Кудеслав правильно угадал намерение волхва подманить нездешнюю жуть на меч. Вот и подманилось оно, незнаное. А дальше что?
Похоже было, будто кроме вятича да Корочуна ЭТО заметила лишь Любослава. Заметила, когда неведомое проползало в пape-другой вершков от нее, и оцепенела, слюденея глазами, — ровно лягушка перед изготовившейся к удару гадюкой.
А Остроух… Нет, и он не продремал опасность. Так же скрадливо, как неведомая жуть к мечу, подбирались Остроуховы пальцы к рукояти тяжкого колуна…
На сей раз Мечник не позволил себе ни одной опрометчивой мысли. И все же волхв сумел угадать тот миг, когда Кудеслав рванулся со скамьи, — угадать и остановить своего гостя неожиданно сильным толчком левой ладони, показавшейся Мечнику не то костяной, не то каменной.