Почему именно нынче всплыло это из темного омута памяти? Уж не предостереженье ли свыше? С чего бы?
А, ерунда.
Не суши себе голову нелепыми мыслями; думай лучше, как будешь боярина-злоумыслителя вынимать из-за стен дубовых!
Под внезапным порывом не по-летнему стылого ветра ехидно зашушукались, зароптали кусты вокруг. Чекан знобко передернул плечами и вдруг решился:
– Вот что, братва, обложите мне эту берлогу со всех сторон. А как я трижды вороной прокаркаю, лезьте через тын да ломитесь в терем – в окна, в двери ломитесь, во все щели. Без пальбы да крика, молчком. Чтоб как снег на голову…
Он успел поймать за шиворот Хоря, наладившегося было вслед за прочими; повернул его лицом к себе:
– Ты постой, тебе и тут дело сыщется. За этим вот приглядывать будешь. – Чекан мотнул бородой в сторону изводившегося нехорошими предчувствиями мужика.
Хорь злобно сплюнул. Это, стало быть, всем – веселая забава с острым железом, а ему – тоскливый караул над смердом никчемным. За какие грехи? Однако вслух выражать свое недовольство он все же поопасался: Васька парень горячий и пуще всего не любит, чтоб ему поперек говорили.
А Чекан уж и не глядел на Хоря. Он слушал, как лесная темень оживает негромким похрустыванием, позвякиванием; как наливается она тихим сдержанным гулом, будто сыпанул на болота тяжкий неспешный дождь…
Конные обтекали частокол.
Шумно, шумно ломятся, черти! А что делать? Конь – не волк, чтобы красться на мягких лапах. Э, ладно. Авось прохлопает боярская оборона. А хоть бы и не прохлопала – все равно не уйти ему. Только бы и впрямь он здесь оказался, пес…
Чекан тронул поводья, придвинулся ближе к мужику (едва не наехал конем на несмеющего уклониться); проговорил тихо, вроде бы даже душевно, только от душевности этой несчастного ледяной пот прошиб:
– Так ты верно ли знаешь, что боярин твой здесь? Лучше уж сейчас сознавайся, коли соврал.
– Батюшка-господин, ты сам рассуди: где ж мне знать наверное? Он же со мной совета не держит. Мое дело – оседлай да подай, а куда он ехать удумал, то ему одному ведомо. А только сам я вчерась слыхал, как боярин с захребетником своим Никишкой Полозовым уговаривался чуть свет отправляться, да радовался, что дочку вскорости повидает.
Чекан круто заломил бровь:
– Стало быть, старый хрен дочь свою на болотах прячет? Давно ли?
– Давно, милостивец. – Мужик поскреб бороденку, подумал. – Годов пять уж минуло, как он эти вот палаты для нее выстроил.
– Слыханое ли дело, чтобы боярская дочь пять лет прожила во глухомани дремучей! Ты не врешь ли?
– Да чтоб мне с места не стронуться! – истово закрестился мужик.
Заинтересованно вслушивающийся в их перешептывание Хорь не утерпел, встрял:
– Что ж это боярин так блюдет ее? Аль грешна?
Мужик только руками развел:
– Про то мне неведомо. Сказывают люди, будто она, тринадцати годов отроду будучи, с Еремкой-ключником слюбилась да обрюхатела, и будто родитель ее от срама упрятал. Может такое быть, потому как Еремку эвтого по боярскому повелению удавили. А иные говорят, что хворала она тяжко и лицом сделалась смерти страшнее. Может, и так. А всего вернее, что и те, и другие брешут. Еще такой слух идет, будто дочь боярская – ведьма. Якобы по ночам в опочивальне у ней голоса нелюдские слышатся, собаки-де ее близости боятся – воют, словно над упокойником. А только и это брехня. Не может она ведьмой быть, потому как шибко богомольна. Было такое, что даже постриг принять собиралась, да родитель того не дозволил.
Он примолк, потом протянул жалобно:
– Ну зачем я тебе, князь-милостивец? Отпусти, век за тя Бога молить стану!
Чекан замотал головой, оскалился:
– Слышь, Хорь, чего эта стервь удумала? Меня – меня! – князем насмелился величать! Ах ты, гнида! Ваську Чекана со своим вшивым христопродавцем-боярином уравнял… Да я таких, как твой князенька толстопузый, десятками давливал; их и сотня меня одного не стоит!
Он смолк вдруг, будто подавился своим яростным шипением, потому что где-то за дальним углом черного тына захлебнулся бесовским хихиканьем козодой-полуночник, и тут же откликнулся другой, третий – словно целая стая их хороводилась вокруг людского жилья.
Чекан мягко толкнул каблуками конские бока, в руке его тускло взблеснуло железо, а вырвавшийся из глотки троекратный зловещий выкрик могильной птицы заставил обомлевшего мужика судорожно перекреститься.
То-то небось встревожил небывалый птичий галдеж боярскую оборону!
Ничего, пусть.
Недолго им тревожиться – не дольше, чем жить.
Скрипя кольчугой о твердое дерево, Чекан перевалился через острые верхушки плотно пригнанных друг к другу бревен. Он слышал надсадное дыханье карабкающихся, спрыгивающих, бегущих; потом откуда-то из-под самой крыши терема-острога гулко и коротко громыхнула пищаль; отчаянный, звенящий страхом и злобой голос завизжал: "Опричники! Царевы псы налетели! Палите, палите по окаянным!" И снова грохнуло – раз, другой – где-то на той стороне.
Но палить уже было поздно.
