Чекан медленно поднялся, постоял над убитой, глядя, как прозрачный туман растворяет в себе ее тело.
Вот и все.
Без следа.
Навсегда.
Неистовое ржание заставило его опомниться. Что это? Погоня? Нет.
Какой-то неведомый человек взобрался на коня, зацепившегося уздой за крепкий корявый сук, и шпорит, и хлещет Чеканова друга, пытаясь угнать его в лес.
Это кстати – нашлось на ком выместить горе…
Пистольная рукоять будто сама втиснулась в ладонь, курок услужливо подставился взводящему пальцу… Ну, молись, конокрад!
Рука тряслась, но расстояние было невелико – под грохот выстрела нераспознанный тать кубарем выкатился из седла, дернулся раз-другой и затих. Без особого желания – просто чтоб не стоять столбом посреди болота – Чекан подошел взглянуть на него и вдруг шарахнулся с диким безумным криком, опять увидав смертную муку, стынущую в бездонных серых глазах.
Целованный в лоб Государем всея Руси стольник Малюты Скуратова рухнул в горькие травы и страшно, молчком заколотился головой о мягкую болотную землю. Понял он, на что обрекло его предсмертное бессловесное проклятие сероглазой боярышни – на самое страшное обрекло, чего страшнее и быть не может, и чтобы повторялось это за разом раз, без конца.
Прав ты был, непонятный стрелец по прозванию Чеботарь.
Боже, до чего ты был прав!!!
Утром к разоренному княжому острогу выбрел из чащи невиданный человек. Рослый и жилистый, но с лицом дряхлого старца; седой как лунь…
Он преклонил колени перед вышедшими навстречу боярскими холопами и обеими руками оттянул ворот засохших кровью да грязью лохмотьев, выпрашивая величайшую из милостей – смертельный удар наотмашь.
Что-то яркое, веселое-веселое и донельзя нахальное ломилось в укромную тьму, которую Мечник с таким трудом вынашел себе для сна. Ломилось назойливо, неотвязно, бубня не то на два, не то на три голоса малопонятную чушь… Так до брыкливых слизней дображничавшиеся приятели лезут к тому из них (из приятелей, не из слизней), кто степенней других, кто уж махнул рукою на гульбище да прикорнул себе – под столом или в ином уютном местечке… Лезут, требуя непременно да немедленно веселиться с ними. А какое может быть веселье, когда уже заснул было по-взаправдашнему, когда уж и сколько-то там снов успел перевидеть – нет, на же тебе, изволь просыпаться!
Ироды…
Христопродавцы…
Креста на вас нет…
Что?!
Мечник подхватился и сел, ошеломленно хлопая слезящимися, заспанными глазами. Нет, не внезапно пришедшая на ум малопонятная брань из малопонятного сна заставила Кудеслава этак вот вскинуться – словно бы исхолодившее спину панцирное железо обернулось вдруг раскаленными угольями.
Свет.
Вот, значит, что ломилось в хранимую смеженными веками укромную темноту!
Свет.
Ясный, развеселый. Даже не дневной – Хорсов лик заметно преклоняется к вечеру.
Сколько ж это прошвыряло тебя по невесть каким перекатам невесть каких времен норовистое теченье сонных видений?! Как ты мог позволить себе аж так разоспаться?!
А супутнички?! Как они посмели не разбудить?!
Впрочем, с них-то спросу – как с коня опоросу. Векша, небось, скорей собственное горло бы переела, чем позволила тебя потревожить… верней, что не собственное (хоть и это она вполне может – ее же теперь две), а побудчиково. Всякие же там судьбы всех сущих в мире людей могут и подождать: людей в мире много, а Кудеслав у Векши один.
Но ты-то как мог столько времени растранжирить на сон?! Считай, день потерян, и лишь по твоей вине… лешему бы тебя на закуску… воин…
По другую сторону костра сопел скрутившийся клубком Жежень. Судьба-издевательница и во сне донимала его: короткий полушубок никак не соглашался укрыть парня целиком, и от того на лице Чарусина закупа стыло выражение невыносимой горькой обиды. Кстати, второй полушубок – Асин – который урманка, очевидно, пыталась накинуть Жеженю на ноги, валялся теперь в преизрядной дали от этих самых ног: вероятно, был сброшен на зло судьбе (за то, что такая злая) и Асе (за то, что она не Векша).
А Векша (подлинная) и вдова Агмунда Беспечного сидели рядышком шагах в пятнадцати от костра – занимались починкой одежды. Мечникова жена латала штаны, а потому были на ней лишь рубаха да полушубок; Аса же зашивала дыры на рубахе, а потому были на ней лишь сапоги да порты.
Упругие неженские мышцы играли под загорелой кожей урманки (впрочем, она – кожа то есть – при мытье наверняка потеряла бы изрядную долю своей загорелости); Асина грудь казалась на редкость высокой и крепкой как для женщины, успевшей родить и выкормить нескольких детей… Мечнику невольно подумалось о тех тяжких усилиях, ценою которых воевитая скандийка исхитрялась прикидываться чахлой немощной старицей.
От занятых своими делами женщин и доносилось бормотанье, которое принимало участие в пробуждении Кудеслава.
– Ты, Асушка, главное потачки ему ни в чем не давай. Он же как дите малое – сам не способен уразуметь собственную же пользу. Ну, брыкается… Побрыкается себе, гордость маленько потешит да и смирится. Знаешь, как у нас говорят: "Стерпится – слюбится".
– Слупится?
