Малое было сделано, оставалось попробовать свершить большое. Чуть раньше, проносясь в погоне за печенегами через вершину Черной Могилы, Ставр успел увидеть реку, вспоровшую степь полосой небесной голубизны, чадные костры догорающих княжьих лодей, а еще – плотный людской ком, притиснутый к берегу роями бешеной степной конницы. Ком этот еще ворочался, еще пробовал огрызаться, выплескивая из своего нутра ощетиненные копьями клинья. Но летучие конные стаи ускользали от ближнего боя, и небо полнилось печенежскими стрелами, а степь – неподвижными скорченными телами. И все-таки можно, нужно пытаться оборотить нынешний день по-иному – только бы не ошибиться в спешке, только бы не случилось какой-нибудь досадной нелепости…
На небольшом пригорке Ставр вздыбил коня, осматриваясь. Ратники, с двух сторон обогнув холм, сомкнулись и вновь разворачивались лавой. Уцелевшие ханские телохранители, похоже, забыли обо всем, кроме спасения собственных шкур; они уже далеко. А Приселко что-то долговато мешкает… Ага, вот он снова в седле, и на его копье треплется по ветру хорошо знакомый степнякам пестрый халат. Молодец, старый – пусть увидят печенеги, пусть узнают, что обезглавели!
Ставр бросил повод и пришпорил коня, увлекая ратников за собой широким взмахом меча. Холодное солнце расплескалось по драгоценному булатному клинку веселыми бликами; рванулся навстречу придавленный людским скопищем берег; порывистый ветер засвистал в конской гриве пьянящую, залихватскую песню атаки…
И таким слабым, таким нестрашным показался боярину внезапный удар по левому боку – пустяк, словно бы выбитый копытом комок земли угодил. Только через миг, ощутив даже не боль, а какое-то досадное неудобство, боярин раздраженно скосил глаза и увидел оперенное древко, воткнувшееся между пластинами панциря.
Вот она, та самая нелепость, которой пуще всего опасался Ставр.
Случайность, способная свести на нет и умный расчет, и воинскую сноровку.
Шальная стрела.
Не черная, вражья, а своя, с червленым тяжелым древком, она была выпущена одуревшим от изнурительной бойни княжьим дружинником, безвредно мелькнула сквозь печенежские орды и сама нашла себе цель.
Дико перекосилась степь, небо подернулось кровавым туманом… Ставр еще успел услыхать отчаянный крик Приселка, донесшийся словно бы из неимоверной дали, а потом в стеклянеющие боярские очи ворвалась тьма – плотная, бесконечная, та, которая навсегда.
Медленно, словно то ли через силу, то ли противу желания беспроглядье прорезалось усталыми огоньками лучин, холодеющим очажным жаром. Потом все это, нелепо и тошнотворно перекосившись, затеяло меркнуть вновь.
Крепкие пальцы вцепились в Кудеславовы плечи; что-то округлое, твердое подперло спину…
– Хозяин! Он сомлеет сейчас!
Это Любослава. Вроде бы рядом, над самым ухом, но доносится ее голос будто из-под мехового плотного укрывала.
В следующий миг по ноздрям вятича полоснул резкий отвратительный запах. Поперхнувшись, Мечник вырвался из любославиных рук, слепо зашарил по полу, отыскивая оружие.
– Ну-ну, опамятуй! – волхв отдернул от Кудеславова лица плошку с каким-то вонючим снадобьем, не глядя сунул ее своей домочадице. – Убери.
Вятич с трудом перевел дух, спросил, утирая рукавом слезящиеся глаза:
– Что это было?
– Продеринос, травка такая, – хмуро пояснил старик.
– Я не про то… – Кудеслав сел прямее, снизу вверх заглянул в жутковатую личину, которой оборотила волховское лицо мешанина резких теней и скудных багряных отсветов.
– Не о том? – волхв, покряхтывая, усаживался рядом.
Волхв…
Любослава, стало быть, четвертая доля; Остроух до осьмушки не дотянулся…
А этот? Половина? Больше?
Волхв…
Небывалая потвора о четырех телах при едином разуме.
А на много ли страшнее ЭТОГО ржавые зайды с Нездешнего Берега? Более ли они – зайды – чужды людскому, чем ЭТО?
Или…
Может быть, творя людей из плоти и крови своей души, когдатошний человек Корочун сумел сделаться богом?
– Дурень ты все же, – молвил заподозренный Мечником в богоподобии ехидный старик. – Как был я человек, так им и остался. Любая баба умеет облекать в живую плоть-кровь частицы своей да мужниной душ. И присные мои тоже люди, причем взаправдашние, не пальцем деланые… хоть и вовсе не той штуковиной, каковой дано делать людей тебе, – хихикнул он вдруг.
Кудеслав уже почти не слушал его. Иссякло действие чародейской травы, запах которой вытряхнул из Мечникова тела обморочную дурноту и притупил воспоминанья о внезапно пережитом невесть где и когда.
Память оживала.
Мгновенною пронзительной болью вдруг напомнило о себе место, куда вбила свою гадючью голову тяжкая червленая стрела. Не прикрыт уже бок панцирными пластинами, не торчит воткнувшееся меж ними нарядное древко – все сгинуло, осталась лишь боль.
Боль души, прикинувшаяся телесным страданьем.
Прикидываться-то вскорости наверняка перестанет, а вот сгинет ли, подобно всему прочему? Ой, вряд ли!
