Как умерла бабушка Наги, когда у нее прорвался нарыв и из него потек гной… как бормотал заклинания колдун в ночь накануне Дипавали позади заброшенного храма… как разворотило челюсть корове Гаури… как полицейские увели дядю… как убежала Кальяни с неприкасаемым Ханумой… как дядя в кровь исхлестал Кенчу… как леопард сожрал под деревом Монну… как пылали скирды хлеба… как кличет людей птица в лесу… как лилась кровь на празднике Окали в Хосуре… как выскочили из чащи демоны… кровь на тетиных бедрах…
Все тело Китти била крупная дрожь.
Тетя вдруг застонала, приподнялась и, упав навзничь, смолкла… Дом огласили громкие причитания.
Вот уже и утро настало, а мир страшных видений, завладевший воображением Китти, не выпускал его из своих цепких объятий. Он по-прежнему дрожал всем телом. Родная деревня, о которой он не вспоминал все это время, показалась ему теперь такой желанной. Мать, бабушка, Суши — все они ожили в его памяти. Желая как можно скорей, сию же минуту, вырваться из этого страшного жестокого мира, Китти сел и в нетерпеливом ожидании устремил взгляд на дорогу — туда, откуда должны прийти его родные.
Vyankatesh Madgulkar
The Winds of Fire
© Vyankatesh Madgulkar, 1974
Перевод с английского
Редактор
Это сообщение пришло уже вечером тридцатого. Стали известны все подробности.
Наутро вспыхнули беспорядки. По городу метались толпы людей. Каждого, на ком был тюрбан или шапочка, заставляли обнажить голову.
Кое-где в стекла домов полетели камни. Бесчинствующие толпы разграбили несколько магазинов, спалили несколько ресторанов. Подожгли редакцию газеты. В трех районах города полиция открыла огонь, пытаясь пресечь беспорядки.
В городе ввели на тридцать шесть часов военное положение.
Улицы Пуны опустели, стали похожи на высохшее русло реки. Магазины закрылись. Всякое движение замерло. Шумный город, круглые сутки гомонящий на разные голоса, вдруг умолк, онемел.
Лишь изредка нарушит тишину одинокий армейский грузовик, чиркнув колесами по черному асфальту, словно грифелем по аспидной доске. Бродячие псы с озадаченным видом перебегают обезлюдевшие улицы или подолгу стоят у стен, тупо уставясь в пустую уличную перспективу.
Налаженная повседневная жизнь горожан вдруг остановилась. Взрослые не могут пойти на работу, дети — в школу. Не слышны зазывные крики молочника, заперта лавка бакалейщика. Не работают мельницы, пекарни. Все пришло в полное расстройство.
Крыши домов залил золотистый свет предвечернего солнца. Повеял свежий ветерок, но улицы по-прежнему пусты, по-прежнему безлюдны парки. Закрыты рестораны. Даже воробьи — их столько всегда по вечерам — и те куда-то попрятались. Не видно и голубей под мостом. Рынки являют собой печальное зрелище. Лавки заперты. Одни лишь уличные фонари на высоких столбах кажутся бодрствующими. Этот день тянется бесконечно, словно в больном забытьи.
Под вечер я задремал. Проснулся в половине шестого. Подтянул одеяло к подбородку и продолжал лежать. За два последних дня я почти ничего не ел, да и есть не хотелось.
Обычно в этот час школьники и студенты, живущие здесь в общежитии, поднимали невообразимый шум. С верхнего этажа доносился громкий топот, слышались обрывки популярных песен, исполняемые самыми немелодичными голосами, свист, кто-то кого-то громко звал, коверкая имя до неузнаваемости. Гудели примусы, звякали металлические ведерки о водопроводный кран. Но сегодня царит гробовая тишина.
Мне не хочется есть, не хочется выходить из комнаты. Прохладно. Я, похоже, продрог до костей. Нет никакого желания вылезать из-под одеяла. Может, я заболел? Ощупываю свой лоб, грудь. Жара как будто нет, и голова не болит. Только язык обложило.