Но, прямо и сурово глядя ей в глаза, Иван Павлович не мог не заметить, что у нее были большие и прекрасные, темной синевы глаза, под длинными черными ресницами смотревшие смело. Это были глаза мальчика, но не девушки. Изящный овал лица был покрыт загаром и нежным беловатым пухом, полные губы показывали характер и упрямство, а ноздри при разговоре раздувались и трепетали. Густые темно-каштановые волосы были убраны под отличного серого каракуля папаху, из-под которой по-мальчишески задорно вырывались красивыми завитками локоны, сверкавшие теперь при последних лучах заходящего солнца, как темная бронза. И вся она была отлично сложена, с тонкой девичьей талией, с длинными ногами с красивой формы подъемом, четко обрисованным изящным сапогом. Винтовка была тяжела для нее, но она, как мальчишка, кокетничала ею, патронташем темно-малиновой кожи и большим кривым ножом. Ей, видимо, нравилось, что на ней все настоящее, мужское: и ружье, и нож, толстые ремни, и кафтан серого тонкого сукна, и синие шаровары, чуть видные из-под него, и мужская баранья шапка. Видно было, что она больше всего боялась, чтобы ее не приняли за обыкновенную барышню-наездницу, переодетую в кавказский костюм, которых так много на кавказских и крымских курортах… И Иван Павлович это заметил.
– Да, я Токарев, Иван Павлович, – сухо сказал он, не сходя с места и не двигаясь ей навстречу. – Подъесаул Сибирского казачьего полка и начальник Кольджатского поста. Что вам угодно?
Она рассмеялась веселым смехом, показав при этом два ряда прекрасных белых зубов.
– Я так и знала, – воскликнула она, – что вы меня так примете.
– Простите, но я не имею чести вас знать.
– Вернее, вы должны были бы сказать: «Я не узнаю вас, я не могу вас припомнить».
Нахальство этой женщины взорвало Токарева, и он настойчиво сказал:
– Нет, я не знаю вас.
– А между тем, – с какой-то грустью в голосе проговорила приезжая, – я вам довожусь даже родственницей. Помните Феодосию Николаевну Полякову, сумасшедшую Фанни, с которой вы играли мальчиком на зимовнике ее отца и вашего троюродного брата в Задонской степи? Я, значит, вам племянницей довожусь.
Лицо Ивана Павловича от этого открытия еще больше омрачилось.
«Родственница, племянница, да еще с целой двуколкой домашнего скарба; да что же она думает здесь делать», – с раздражением подумал он и протянул ей руку. Она пожала ее сильным мужским пожатием.
– Вижу, что не рады, – сказала Фанни.
– Но, Феодосия Николаевна… – начал было Иван Павлович. Она прервала его:
– Никаких «но», Иван Павлович. И очень прошу вас называть меня Фанни, как вы и называли меня когда-то, и признать факт свершившимся. Я буду здесь жить…
– Но позвольте…
– Так сложились обстоятельства. Сюда направил меня, умирая, мой отец.
– Как, разве Николай Федорович умер?
– Полгода тому назад. Наш зимовник отобрали. Имущество я продала. Я приехала сюда с деньгами и буду жить самостоятельно. Мне от вас ничего не нужно.
– Но, Феодосия Николаевна…
– Фанни, – прервала она его.
– Но, Феодосия…
– Фанни! – еще строже крикнула девушка, и глаза ее метнули молнии.
– Как же вы будете жить здесь, чем и для чего?
– Вам этикетка нужна?
Она издевалась над ним, хотя он был лет на десять старше ее.
– Да, этикетка. И она нужна не для меня, а для вас.
– Какие у вас, у всех мужчин, всегда подлые мысли и зоологические понятия.
– Но, Феодосия Николаевна…
– Фанни! – уже с сердцем воскликнула девушка. – Я знаю ваше «но». Что скажет свет? А если бы приехала не молодая девушка, не ваша племянница…
– Троюродная. Седьмая вода на киселе, – вставил Иван Павлович.
– Пусть так. Это к делу не относится. Так, если бы приехала не племянница, а племянник, я полагаю, вы были бы даже рады. Он помогал бы вам в вашей работе.
– Он тогда должен был бы быть офицером. Да и то на Кольджате положен один офицер.
– Пускай так, но вы ищете золото и охотитесь.
– И вы хотите, что ли, искать золото и охотиться? – насмешливо спросил Иван Павлович.
– Что же тут смешного?
– Простите, Феодосия Николаевна.
– Фанни, – гневно крикнула она, но он не рискнул так ее назвать, да, пожалуй, и не хотел, боясь, что это невольно установит ту интимную близость, которой он так боялся.
– Долг гостеприимства обязывает меня принять вас. Милости просим. Казаков я устрою. А ваши вещи… Я думаю, до выяснения ваших намерений их можно будет оставить в двуколке.
– Очень любезно с вашей стороны. Но вы напрасно так беспокоитесь. У меня в вещах есть отличная английская палатка, мой калмык – потому что он со мной, кроме казаков вашего полка, которых мне против моей воли навязал ваш бригадный генерал, – ее мне расставит. Скажите, вон та горная речушка и есть граница России и Китая?
– Да.
– Значит, по ту сторону, в ста шагах отсюда, китайская земля?
– Совершенно верно.
– Я думаю, что его величество китайский богдыхан ничего не будет иметь против, если Фанни Полякова воспользуется его гостеприимством?
