— В нашем город живет старый мандарин на покое, — шептал тифангуань. — Очень хороший человек. Народ его шибко любит. У него дочь шестнадцати лет. В Шанхае училась. Совсем европейская барышня. По-английски говорит, как англичанка. Красавица. Лучше во всем Китае нет. Одета, как китаянка. Месяц тому назад приехала к отцу… И ее весь народ полюбил. Шибко полюбил… Ну и этот Ва-си-лев, понимаешь, украл ее… Да, затащил в фанзу… Ну, она не перенесла этого. Утром, у него же и — харакири, ножом, значит, распорола живот. Ну, умерла. Ничего никому не сказала. Только прислуга того дома, где они были, и выдала его. Народ узнал. Старик узнал! Ой, ой, ой, что тут было. Я боялся, разорвут его на части. Требуют смерти. Как быть? Я друг русских, я был в Москве, я понимаю, что нельзя. Ну тут придумали — надо судить. Надо донести по начальству. Тут телеграф далеко. Кульджа надо ехать — телеграф. Кульджа на Пекин, Пекин на Петербург, Петербург в Ташкент, Ташкент в Джаркент, — ой, долго, долго… Пока приедут, целый месяц пройдет. Народ волнуется. Сам знаешь, какой у меня народ! Кабы это китайцы были! А у меня люди с гор, горячие люди. Хотели живьем сжечь. Насилу уговорил ждать суда. А суд что — все равно — голова долой. Кантами. Тут русские далеко, Пекин далеко, народ никого не боится. Ой, ой, ой, думаю, что делать. Ну, решили посадить в яму.
— В клоповник? — воскликнул Иван Павлович. — Да ведь он не выживет.
— Сегодня еще жив был, я справлялся.
— Надо сейчас освободить.
— Нельзя. Народ знаешь. Большое волнение будет.
Наступило молчание. Тифангуань прошел к одной двери и заглянул за нее, потом к другой, не подглядывает ли и не подслушивает ли кто.
— Это дело надо деликатно сделать, — прошептал таинственно тифангуань, и его полное лицо стало маслянистым от проступившего на лбу пота, и глаза сузились, как щелки.
— Пятьсот золотом, — прошептал Иван Павлович, догадавшись, в чем дело.
Китаец отрицательно покачал головой.
— Иго[60], — сказал он, вытягивая указательный палец правой руки кверху. — Одна тысяча.
Иван Павлович покрутил головой.
— Иго. Я шибко рискую. Сегодня ночью бери — завтра утром я погоню посылаю. Мне надо лицо сохранить. Погоня найдет — бой. Никого живьем не оставит кавалерия Ян-цзе-лина. Ух, хорошие солдаты.
— Ну ладно.
Звякнул мешок с золотыми монетами.
— Считать не надо. Верно.
— Где остановился?
— В чофане[61] напротив. На постоялом дворе.
— Сегодня ночью. Поздно… Луна уходит — лошади готовы, все готово. Возьми двух человек, веревка крепкий. Придет мой человек, дунганин. Ему сто дай. Он проведет куда надо. Темно. Огня не надо. Нельзя огонь. Стража я опиум давай. Стража спит. Быстро взять. Там решетка в земле. Ну только два человека потянут — вынут. Потом все на место и айда — быстро на лошадь. Солнце на небо — ты на горе. Понимаешь. Ян-цзе-лин… погоня… Он найдет… У него «японьски» офицер.
Тифангуань хлопнул в ладоши, и молодой китаец, приносивший раньше чай, подал большой поднос. На нем стояло три грубых стеклянных стакана, наполненных искрящимся вином, тарелочки с виноградом, изюмом, абрикосами, калеными орехами, лепешечками из теста, темными леденцами, черным и горьким китайским сахаром и другими китайскими сладостями. Это был «достархан»[62], отказаться от которого было нельзя. Этикет требовал принять его.
Вино оказалось противным теплым шампанским.
— Кушайте прошу вас, на здоровье, — радушно говорил тифангуань. — Очень хороший вино.
И когда к нему в кабинет осторожно протискался старик, правитель дел канцелярии, он застал всех трех за достарханом, беседующих о трудности пути, о необходимости продолжительного отдыха. Тифангуань рассыпался в любезностях перед русской барыней, обещал ей достать диких лошадей и уговаривал выпить еще стакан вина.
Своему чиновнику он приказал на завтра отыскать хорошую фанзу для русских гостей.
Русские червонцы и не звякали у него в большом кармане, плотно заложенные кисетом с табаком и полотенцем.
В чофане с казаками был Гараська. Он узнал о прибытии русского отряда и без труда отыскал его. Все европейцы всегда останавливались на этом постоялом дворе.
Он уже успел зарядиться с казаками скверной китайской водкой и кислым вином и был на втором взводе, но бодрости телесной не терял. Стал только чрезмерно словоохотлив.
— Гараська, Гараська, — качая укоризненно головой, сказал Иван Павлович. — Как же это вышло?
