— Угомонись, — младший легонько толкнул его в грудь, отбрасывая обратно к машине. — Что делать будем? — вполголоса спросил он. Старший пожал плечами. Нагнулся к Полинке:
— Он тебя обижал? Хотел увести куда-то?
Полинка замотала головой.
— Просто дурак какой-то, — презрительно процедила она.
Что-то теплое задело колено. Вздрогнув, Ольга посмотрела вниз. Вожак стаи, про которую она совсем забыла, уютно прислонился к ее ноге и с доброжелательным любопытством посматривал на людей, будто ожидая, что будет дальше. Ольга нервно дернула ногой, но в ответ пес только крепче прижался к ее бедру.
— Претензии имеете? — спросил полицейский Ольгу. В глаза он не смотрел — пялился на собаку, жавшуюся к ее ногам. Ольга молча замотала головой.
— Ложный вызов… — со странной надеждой протянул младший.
— Брось, из школы звонили, — с досадой оборвал старший.
— Мы пойдем? — робко спросила Ольга. Полицейский только махнул рукой.
— Кто это? — спросила Полина, когда они отошли.
— Откуда я знаю?! — рявкнула Ольга. Покосилась на дочь. Та смотрела прямо перед собой — льдистый прищур голубых глаз. Сквозь холодный загар — и когда только успела, едва снег сошел — пробивался румянец. Вечно обветренные, обведенные розовым ноздри раздувались, тонкий прямой нос задрался вверх. Упрямая коза. Маленькое зеркало. Отражение в черной озерной воде.
— Не дуйся, — устало попросила Ольга. — Мне только твоих капризов сейчас не хватало.
Полина чуть заметно повела плечом.
— Он подумал, что я — это ты, — сказала она. — Псих какой-то.
— Просто перепутал тебя с другой девочкой. А может, притворялся. Я тебе запретила ходить одной, а ты? Не слушалась — и нарвалась на маньяка.
— Он не маньяк.
— Ты не знаешь.
— Конечно, знаю. Все знают.
Ольга промолчала. За спиной размеренно цокали по асфальту собачьи когти. Они уже подходили к дому — еще немного, и окажутся в квартире. В безопасности. Там накопилась куча дел, будет уже не до разговоров…
— Мы возьмем ее домой? — спросила Полина. Ольга споткнулась о бордюр, взмахнула рукой, ловя равновесие. Собака подалась в сторону, прижала уши.
— Не бойся, — сказала Полина. — Ко мне! Смотри, мам, какая она…
— Я не потащу в дом бездомную собаку, — отрезала Ольга. Полина замолчала, чуть выпятив губы. Опять…
Ольга с натугой потянула на себя железную дверь подъезда, обросшую чешуей старых объявлений. Оглянулась. Вожак стаи деловито укладывался в палисаднике прямо под окном ее кухни. Остальные подтягивались неторопливой трусцой, — тощие, ободранные, с внимательными желтыми глазами. Уходить они не собирались.
Она сдвинула в сторону тарелку с присохшими остатками утренней Полинкиной яичницы и высыпала картошку прямо в раковину. Вялые весенние клубни, давно проросшие, сморщенные, как задница старухи, подставленная под укол. Ольга приняла обламывать бледные спутанные ростки, остервенело, методично, один за другим. Вода подхватывала их и тащила к сливу; несколько штук уже забились в отверстия решетки и торчали из нее, как пальцы. Пальцы мертвеца. Пальцы молчуна, скрючившегося на больничной койке. Пальцы неопрятного толстяка, караулившего у школы. Он с детского сада ходил расхристанный, никогда не мог застегнуть рубашку на правильные пуговицы. Воротник вечно лез ему на уши.
Тупой нож скользнул по мягкой кожуре и впился в кожу. Ольга беззвучно вскрикнула, машинально лизнула ранку и брезгливо отдернула руку. От затхлого привкуса земли и старой картофельной кожуры ее едва не вырвало. Сделав воду похолоднее, Ольга сунула руку под кран. Боли почти не было, но что-то жарко толкалось в порез, мучительно отдаваясь в локоть. Ольга выключила воду и тяжело опустилась на табуретку, бессмысленно глядя на лаковую кровавую лужицу, медленно наливающуюся вокруг ранки. Руки тряслись. Почти незаметный тремор, появившийся еще во время дежурства, теперь превратился в крупную дрожь. Хотелось заплакать. Зарыдать в голос, не сдерживаясь, не думая о том, что скажут люди, не боясь напугать дочь. Уголки глаз горячо чесались; Ольга изо всех сил потерла их тыльной стороной запястья. В комнате пощелкивали клавиши старенького ноутбука: Полина с кем-то болтала. В который раз Ольгу захлестнул ужас перед ее отдельностью, отчаяние от того, что дочь, как ни старайся, не запихнуть в сумку на животе, как кенгуру, — отчаяние привычное, обыденное и всепроникающее, как сухой уличный песок.
