В Хингеме она первым делом, переехав, перекрасила все комнаты в разные цвета. Золотисто-желтый, ярко-голубой, цвет морской волны. Теплые уютные стены, обнимавшие каждую комнату. Здесь же все стены остаются некрашеными, белыми. Вся мебель, картины, безделушки — скромные и нейтральные, те же самые, которыми они наспех обставили дом сразу после покупки, чтобы могли заселиться первые жильцы.
— Она мне нравится, — говорит он, кивая на стеклянную миску на кофейном столике, с горкой наполненную круглыми белыми камешками.
Она приносит их отовсюду.
— Спасибо.
— И вообще мне здесь нравится. Я всегда думал, что когда-нибудь мы будем тут жить. Вместе.
— Я тоже так думала.
— У нас были мечты, до того как…
«До того как…» Эти слова повисают в воздухе, не требуя продолжения.
Дэвид склоняется над столиком и берет из миски камешек. Он зажимает его в кулаке и закрывает глаза, как будто загадывает желание. Потом открывает их и возвращает камешек в миску.
— Уже поздно, — говорит он, глядя на часы. — Если я хочу успеть на последний паром, мне пора идти.
— Можешь остаться, если хочешь.
Он склоняет голову набок и пристально смотрит на нее, не до конца понимая, как расценивать это приглашение.
— В гостевой комнате даже постель застелена. Ты не помешаешь.
На его лице отражается облегчение. И разочарование.
— Ты уверена?
— Да, а завтра с утра можем сходить в «Бин» перед тем, как ты уедешь. Как в старые времена.
Он улыбается:
— Я с радостью. И можно мне еще вина, если у тебя осталось?
Уже поздно. Оливия легла уже пару часов тому назад, но ей не спится. Она слышит, как дверь гостевой комнаты открывается и Дэвид идет в гостиную. Потом до нее доносится скрип задней двери. Хлопает сетчатый экран. Оливия молча прислушивается. Она терпеливо ждет, но ничего не происходит. Она поднимается, проходит через гостиную, открывает сетчатую дверь и выходит на террасу. Дэвид лежит на одеяле на траве, глядя в ночное небо.
— Дэвид?
— Привет.
— Ты что делаешь?
— Я не мог уснуть.
Она подходит и ложится на одеяло рядом с ним. Одеяло узкое, и лежать, не касаясь Дэвида, у нее получается с трудом. Она прижимает локти к бокам.
— Потрясающие здесь звезды, — говорит он.
— Да. Я люблю здешнее небо.
— Никогда не видел таких звезд. И такой луны. Это что-то невероятное.
Луна почти полная, яркая, желто-белая и сияющая, очертания лунных морей явственно различимы, узенький ореол ночного неба прямо вокруг нее кажется ярко-синим, как днем. Все остальное небо чернильно-черное, усеянное мириадами сверкающих белых звезд. Оливия находит сначала Большую Медведицу, затем Малую Медведицу, потом Венеру. Этим ее познания в астрономии и ограничиваются. Пожалуй, ей стоило бы побольше узнать о созвездиях.
Они продолжают молча смотреть на небо. Ее глаза привыкают к темноте, и мало-помалу она начинает видеть еще звезды. И, как это ни поразительно, еще и еще. Звезды позади звезд, дымчатые завихрения света, многослойные галактики энергии, существующие, горящие, сияющие на невообразимых расстояниях от них. Ей представляется, как они с Дэвидом сейчас выглядят с высоты — два крохотных дышащих тела, лежащие на одеяле на траве на крохотном островке в тридцати милях от ближайшего берега. Два крохотных тела, которые когда-то мечтали прожить вместе всю жизнь и произвели на свет прекрасного мальчика, а теперь лежат бок о бок на куцем одеяле на траве, вглядываясь в бесконечность.
— Видишь вон то созвездие? — Он пальцем чертит на небе букву W. — Это Кассиопея.
— Потрясающе.
Ясное ночное небо над Нантакетом действительно потрясает воображение. В Хингеме оно, хотя и способно привлечь внимание, никакого потрясения не вызывает. И в Чикаго тоже едва ли вызовет. Оливия представляет, как Дэвид будет там жить, окруженный небоскребами и огнями большого города, как ясными ночами будет прогуливаться по берегу озера Мичиган и, запрокинув голову, видеть лишь темноту, в то время как Оливия сможет любоваться всем этим.
Ночь прохладная, и комаров нет из-за постоянного ветра. Оливия дрожит в своей тоненькой хлопчатобумажной ночной рубашке без рукавов. Дэвид придвигается к ней ближе, так что их плечи, бедра и ноги соприкасаются. Он сплетает свои непривычно голые без обручального кольца пальцы с ее пальцами, и она не сопротивляется. Близость его тела, тепло его руки, знакомые и уютные, согревают ее.
— Я скучаю по тебе, — говорит он, по-прежнему глядя на небо.
— И я по тебе тоже.
— Я подписал бумаги.
Как она уже имела возможность убедиться, Дэвиду требуется больше времени, чтобы прийти к принятию ситуации, но в конце концов он все же к этому приходит. Вот и теперь пришел.
Она сжимает его руку.
— Я должен был увидеть тебя, чтобы убедиться, что у тебя все в порядке, перед тем как уехать, — говорит он.
— У меня все в порядке.
— Я это вижу.
— И у тебя тоже будет.
Они держатся за руки и смотрят на ночное небо. Луна, звезды, бескрайняя чернота, вселенная. Глядя на это небо, она почти способна вновь поверить в Бога, в то, что непостижимое — часть божественного порядка, что все так, как должно быть.
Ах, если бы.
