Машина вела себя послушно. Мотор работал исправно, можно было восстанавливать ориентировку.
Сделав над лесом круг, снова стал набирать высоту. К деревне Салино мы подлетели со стороны лесных оврагов, на высоте восьмидесяти метров.
— Как себя чувствуете, товарищ политрук? — не удержался я от вопроса. Не укачало вас с непривычки?
— Укачало, — невнятно промолвил Жарков.
— Это ничего! Пройдет. Мы уже над заданным районом, можно бросать листовки.
Жарков начал разбрасывать пачки. Работал он молча, медленно, над некоторыми деревнями заставлял меня пролетать по два-три раза. Наконец, разбросав все, он скомандовал:
— Давай домой!
Возвращались молча. Сели на рассвете. Я отрулил самолет на стоянку и выключил мотор. Откуда-то, словно из-под снега, перед кабиной появился Коновалов. Мельком взглянув на машину, он всплеснул руками:
— Истрепали-то вас как, — запричитал он, — чисто собаку в драке. Какие будут замечания?
— Никаких. Машину подготовил отлично, — от души похвалил я техника. Ну и дали нам сегодня жизни, чуть душу не вышибли!
Коновалов понимающе закивал головой. Я повернулся к Жаркову. Откинувшись на спинку, он полулежал в кабине. Руки у него были в крови, глаза закрыты.
— Товарищ политрук! Что с вами? Жарков повернул голову и простонал:
— Ноги перебиты. Санитаров позовите.
Я опешил: «Укачало! Повтори заход! Еще раз повтори!» — вспомнились скупые команды Жаркова, и, обругав себя за недогадливость, закричал что есть силы:
— Товарищи! Носилки сюда! Парторга ранило!
На машине его увезли в санчасть батальона, оттуда — в госпиталь. Закончив лечение, парторг через два месяца вернулся в нашу боевую семью.
Зимние ночи длинные. Темнеет рано, а светает поздно. А тут еще морозы наступили, такие, что во время помета до костей пробирает. Особенно тяжело приходилось штурманам. В задней кабине ветер гулял как хотел. А им, чтобы наблюдать за местностью и отыскивать цели, часто приходилось высовываться за козырек. Некоторые обмораживались, несмотря на меховые маски.
…Однажды нам пришлось по пути к Спасс-Помазкину пролетать через городок Ярополец. И мне почему-то вспомнилось, что наш школьный учитель Евстафий Степанович как-то упоминал его, рассказывая об Александре Сергеевиче Пушкине. Поэт приезжал сюда в имение Гончаровых, где навестил мать своей жены- Наталью Ивановну.
Позже в одном из писем Пушкин поделился своими впечатлениями с женою. Он остался доволен и городом, и оказанным ему приемом.
В память о посещении поэтом тех мест центральная аллея Ярополецкого парка названа Пушкинской. В доме, где он останавливался, была и «пушкинская комната».
Гитлеровцы, оккупировав этот район в 1941 году, надругались над памятью великого поэта. Они разграбили дом, уничтожили большую часть сада, а в «пушкинской комнате» устроили конюшню.
Теперь нам, простым советским людям, выпала честь встать на защиту славного прошлого и великого настоящего русского народа. И не беда, что пока в моих руках — маленький, слабо вооруженный самолет! Надо уметь драться и этим оружием. Не столь уж важно, с какого самолета упадет бомба. Главное, чтобы попала в цель и поразила врага!
В феврале 1942 года 1-я ударная армия была переброшена под Старую Руссу, на Северо-Западный фронт, где она вместе с другими частями должна была окружить и уничтожить 16-ю немецкую армию
К этому времени в наш полк влилось звено самолетов связи. Его штурманы — лейтенанты Андрей Рубан и Николай Султанов — были назначены к нам, в первую эскадрилью, а летчик Дмитрий Супонин — во вторую.
С тяжелыми боями наши соединения двигались вдоль реки Ловать, окружая армию противника. Напряжение росло с каждым днем. Часто нарушалась связь с частями. И снова все самолеты полка стали связными. Выручай, У-2.
15 февраля мне передали приказ командующего 1-й ударной армией генерал-лейтенанта В. И. Кузнецова — разыскать командира 1-го гвардейского стрелкового корпуса и вручить ему секретный пакет. Погода благоприятствовала полету. Несмотря на низкую облачность, видимость была хорошей. А от зенитного огня всегда можно было уйти в облака. Этими мыслями я поделился с представителем штаба 1-й ударной армии, который летел со мной.
За Александровкой мы попали в зону сильного снегопада. Неожиданно нас обстреляли из крупнокалиберного пулемета. Откуда он оказался здесь? Неужели я заблудился? Раздумывать было некогда. Резко убрал газ, развернул самолет и лег на обратный курс. Пролетев немного, восстановил ориентировку и вновь пошел к линии фронта.
Вскоре, обнаружив укатанную площадку, мы сели.
К самолету подбежали несколько бойцов и командир. Выяснилось — не туда сели, командир корпуса с радиостанцией находился на другом берегу реки.
Три раза я вынужден был сажать самолет вблизи линии фронта, пока не нашел радиостанцию. Задание было выполнено.
Возвращаясь домой, шли над правым берегом Ловати, у самой земли, на высоте пять — десять метров. Снегопад усилился. Пролетев полуразрушенную деревню Ершино, я увидел в лесу поляну, сплошь усеянную трупами. Мне стало не по себе. Убрал газ и сел прямо за лесом.
— Прилетели?
