С дороги послышались чьи-то голоса, они то приближались, то удалялись, и почему-то среди них мне почуялся голос дедушки. Я подскочила от неожиданности, но бежать к людям побоялась. Дедушкин голос оказался обманом — издалека я увидела чужие силуэты. По лесу бродили незнакомые люди и говорили о своих, ненужных мне делах. Мне почему-то вдруг стало стыдно за свои тонкие ноги и старые растянутые трусы с детским рисунком. Я на какой-то миг ощутила себя насекомым и, услышав внутри живота холодную барабанную дробь, нырнула в ближайший овражек, где и затаилась, почти не дыша. Люди прошли мимо, не заметив меня или не заинтересовавшись мной.
Всё снова стихло, но уже ни мохнатые жужелицы, ни гигантский моховик, который, словно волшебный колобок, сам прикатился ко мне под ноги, ни птица-зубрилка — ничто меня не утешало. Лес вокруг вдруг развернулся как чёрный веер и в одно мгновение стал огромным и чужим. Я не могла избавиться от чувства, что на меня кто-то смотрит, на мою мокрую одежду, которую и одеждой-то нельзя было назвать, на коленки в синяках, на глупые нескладные движения. Я села на сосновый корень, натянув майку до пяток. В овражке я увидела брошенную кем-то консервную банку и цветную полиэтиленовую обёртку от шоколадки, которая стоила половину маминой зарплаты. Я долго смотрела на них, не отрываясь.
Так я сидела почти час, пока не пришла мама с вещами. Я натянула на себя что-то сухое, закуталась в это «что-то» поглубже и снова забралась в овраг. Мама обошла окрестности по периметру и, удивлённая, вернулась с пустым ведром. Грибы пропали так же неожиданно, как и появились, и по дороге домой нам больше ни один не показался на глаза. Дома мы до самого вечера чистили гору маслят, часть из которых пошла на жарёху с картошкой, а почти полное пятилитровое ведро мама повезла в город мариновать. На этот раз я осталась одна ночевать на даче: в доме, закрытом снаружи на ключ, было и безопасно, и тепло.
Недавно я вспомнила этот случай и со смехом рассказала его маме. Она, оказывается, все забыла — крепко и навсегда. Слушая мой рассказ о юбке и о приключении в лесу, мама смотрела на меня глазами, полными ужаса. А потом долго мотала головой и горячо, громко и обиженно восклицала:
— Не говори ерунду! Или тебе это приснилось, или ты придумала… Не говори ерунду!!!
И я замолкла. И мне почему-то снова стало стыдно.
Стало понятно, что мы никуда не успеем. Это была плохая идея — заехать за Вадимом в институт, а потом рвануть вместе в Москву на какое-то мероприятие. Я слишком долго продиралась через вечерние московские пробки, битый час стояла возле МКАДа, а потом, как замороченная, кружила на въезде в Ново-Переделкино, пытаясь разобраться, где здесь станция, а где — учреждение, в котором преподаёт Вадим. В итоге, опоздав на час, я причалила к раскуроченному поребрику возле поворота у станционного магазинчика и увидела Вадима с улыбкой до ушей, взлохмаченного, в вечной его чёрной кожаной куртке и бордовой футболке под ней, размахивающего маленьким букетом пурпурных и жёлтых георгин, видимо, купленным по случаю у какой-нибудь переделкинской дачницы.
Ехать в Москву было уже бессмысленно, по крайней мере в течение ближайших двух часов: наступало самое пробочное время. Вадим сказал: ерунда, смотри, какая погода хорошая, давай мы просто погуляем здесь, или, если хочешь, я покажу тебе свою работу. В Ново-Переделкино он устроился буквально две недели назад. Стояла середина сентября, вечернее солнце ещё не остыло, а в высокой траве возле дороги, как летом, легкомысленно стрекотали кузнечики. Мы подъехали к покосившимся воротам, кое-где сохранившим на своём металлическом каркасе следы облупленной голубой краски. Ворота были закрыты, и нам пришлось бросить машину возле въезда на территорию института.
Институт представлял собой несколько обшарпанных корпусов советской постройки, одиноко торчащих между лесом и полем. Типичные конструктивистские коробки, в которых лет двадцать уже не было ремонта.
На пятачке возле входа в главный корпус стояли несколько студенток, все с красивыми длинными волосами и с характерным восточным разрезом любопытных глаз. «Здравствуйте, Вадим Борисович», — чирикнул кто-то из них, и Вадим важно кивнул. «Все как одна безмозглые улитки, — с досадой сообщил он мне на ухо. — Я уже замучился читать им анатомию. Есть только одна надежда: каждая из них — из богатой кавказской семьи, и, когда эти девушки закончат институт, я надеюсь, они станут не врачами, а просто чьими-то хорошими жёнами».
Навстречу нам по коридору цокала каблуками дама в сером костюме и с бумагами подмышкой. «Здравствуйте, Марья Ивановна! — расплылся в улыбке Вадим. — Вот, за мной жена заехала, показываю ей институт». Марья Ивановна сделала благосклонное лицо, и подковы её снова зазвенели. Я потянула Вадима за рукав: «Что ты болтаешь? А если твоя настоящая жена здесь появится?» — но Вадим рассмеялся, дёрнул меня за нос и сказал громким шёпотом: «Не появится. Мы же с ней разведёмся скоро. А с тобой — поженимся».
