Такое решение приняли от безысходности земледельцы. Они и вправду были жестоко обмануты своими собственными сородичами. Во Фракии их сначала приняли как своих, – кормили и поили, – строить же для них дома и выделять им землю не торопились. А когда год стал поворачиваться к весне, пошли разговоры о том, что было бы неплохо фракийцам овладеть Синтием, оставшимся во власти, как думали на северных берегах, одних только слабых женщин – народ, мол, за последнее время так разросся, что на большой земле места хватает уже не всем. Тогда Мельс и понял, что им нет другого способа выжить, как отвоевать землю у бывших своих хозяев. Фракийцы заверили Мельса в безопасности жен и детей его товарищей – сам он был бездетен, а жена его уже умерла. Всех синтийских земледельцев вооружили, дали в помощь гребцов, с торжественными жертвоприношениями посадили на их же собственные синтийские корабли и… бросили одних под стенами западного поселения.
Устроившись снова на Синтии, Мельс с оставшимися в живых товарищами решили похлопотать о своих находившихся во Фракии семьях. Их представители отплыли туда на небольшой лодке, наскоро построенной Аргом. Новость, принесенная ими с северных берегов оказалась более чем удручающей: пока они около половины месяца приводили в порядок свои дома и залечивали раны на Синтии, фракийцы продали их оставшиеся без защиты семьи в рабство. Все население острова – и аргонавты, и синтийские критянки – прониклись к Мельсу и его товарищам величайшим сочувствием.
Через несколько месяцев, уже когда собрали виноград, и скорбь несколько приутихла, все сообща приняли решение выдать критских девушек замуж за молодых земледельцев. Хотя многие девушки происходили из далеко не последних критских родов и с детства мечтали красоваться при кносском дворе, решение было исполнено, и синтийские земледельцы обрели новые семьи.
Гипсипилле же с этого времени делалось на душе хуже и хуже. Она почти перестала улыбаться, стала нелюдима, не хотела видеть даже своих подруг, даже свою бывшую вестницу Ифиною. Пожалуй, только свою старую кормилицу она иногда допускала к себе. Случалось, она делала что-то и вдруг останавливалась, замирала и смотрела словно внутрь себя. Если ее тихонько окликали, она возвращалась к работе, если нет, могла сидеть так, время от времени вздыхая, весь день напролет. Живший с ней рядом Геракл не мог такой перемены не замечать, но он относил ее к беременности: старшие аргонавты заверяли его, что в таком состоянии перепады настроения у женщин возможны, и к ним надо относиться терпимо.
Еще все ожидали корабля с Крита либо с помощью, либо с проверкой, либо с тем и с другим. Геракл готовился оправдываться, убеждать критян, что он не захватчик их земли, но на удивление никто не появлялся. Так прошла осень, и наступила зима, не раз огласившая остров младенческими криками новорожденных детей аргонавтов и синтийских женщин. Но разрешение от бремени не принесло Гипсипилле избавления от ее душевного недуга – скорее наоборот, ее состояние ухудшалось: теперь она и вовсе неохотно вставала с постели. Кормить ее приходили подруги, но и ела-то она для кормящей матери из рук вон плохо. Тем не менее, она оставалась в полной телесной силе: превозмогая все свои душевные страдания, она каждую ночь перед сном отправлялась ненадолго на колеснице куда-то за город. Впрочем, она делала это всегда, сколько помнили ее подруги: так, говорили они, она приветствует богиню ночного Мрака… Гераклу, знакомому с величайшей светлой богиней, это, как и все происходившее с владычицей Синтия, не могло не внушать опасения как за жизнь и здоровье супруги, так и за жизнь и здоровье их ребенка.
Но ничего не менялось. В точно таких же опасениях кончилась зима, и день поравнялся с гипсипиллиной подругой, ночью. Аргонавты встречали на острове вторую весну, и мысли о будущем невольно занимали каждого из них. Как-то раз вечером Арг, которого из-за задержки путешествия страшно мучила совесть, решил поговорить с Гераклом наедине.
– Что ты думаешь? – спросил мастер. – Хотя бы приблизительно когда мы сможем отправиться?
Видно было, что ответ давался сыну Алкмены ой как нелегко.
– Вообще, – сказал он, – я уже дал бы команду к отплытию. Мы помогли синтийкам перенести зиму. Голод больше им не угрожает, да и земледельцы теперь на острове есть. А вернувшись, мы могли бы тут насовсем поселиться и жить своими семьями. Ну а кто пожелает, может и отправляться домой.
– В чем же тогда дело?
– Разве ты не видишь, Арг, что творится с Гипсипиллой? Пока мы хотя бы не поймем, что с ней, я не могу ее оставить.
– Что ж, вполне тебя понимаю. Но тогда мы должны сообщить об этом в Иолк. Промедление выходит совсем уж долгим. Представь, каково нашим родным.
Геракл опустил голову. То, что предлагал Арг, было совсем ему не по душе, но правоты мастера он не мог не признать.
– Ладно, давай сообщим, – нехотя согласился юноша.
