– Думаешь, я поверю, будто ты явился один, никого не предупредив? Ты кто угодно, Витя, но не дурак.
– А у меня бывают сомнения, – усмехнулся Зотов. – Я один, так уж вышло, поверь.
– И никому не сказал? – Бровь Решетова выгнулась дугой.
– Никому. Не мог же я бегать по лагерю с дневником психованного убийцы в руках? Потому и приперся в поисках железобетонных доказательств. Ведь до конца верил – это ошибка, стечение дрянных обстоятельств. Теперь понимаю, насколько дерьмовый был план.
– Да брешет он! Зуб даю, брешет! – В двери появился Кузьма, уже без сала, но при оружии.
– Подслушивать нехорошо, – укорил Зотов.
– Рот закрой, сука! – ощерился Кузьма. – Сваливать надо, капитан, сваливать. Эта шкура нас заложила!
– Никто никуда не уйдет, – спокойно возразил Решетов. – И прекрати орать, башка раскалывается.
– Ты ему веришь?
– Не верю, – отозвался Решетов. – Но мы останемся, операция началась, придется рискнуть.
– Да тут скоро все партизаны местные будут!
– А если не будут? Сбежим, поджав хвост? Чтобы на нас открыли охоту и немцы, и красные? Тогда точно конец, дурья башка, а так вдруг еще выкрутимся.
– Ты с ума, что ли, сбрендил?
– Выполняй приказ, сержант.
Зотов не смог сдержать глумливой улыбки. Решетов уперся! Он парень упрямый, это все знают, на то и расчет. Хер его сдвинешь. Давай, Решетов, не сдавайся, я за тебя!
– Этого в расход? – Кузьма зыркнул на пленника.
Сердце у Зотова оборвалось, он инстинктивно сжался. Подыхать не хотелось совсем.
– Нет, закончим с советом, будет полковнику Рихтеру подарочек. – Губы Решетова растянулись в зловещей ухмылке. – Витя у нас из Москвы, многое может порассказать, да, Вить?
– Как Кузьма поросят в колхозе сношал? – Зотов расслабился, сердце дернулось и вновь завелось. Можно немного пожить.
– Тварь! – Кузьма подскочил и ударил в лицо. Зотов опрокинулся на спину, рот наполнился противным, отдающим медью киселем. Пинок сапога в ребра заставил согнуться и сдавленно заурчать.
– Хватит, – прекратил экзекуцию Решетов. – Руки свяжи – и в яму.
– Поднялся! – Кузьма рывком поставил Зотова на колени. – Только дернись, паскуда!
Зотов зашипел от резкой боли и сплюнул тягучую, липкую кровь. Сгусток повис на подбородке. Кузьма пыхтел за спиной, перетягивая руки веревкой.
– Встал, тварь! – Ствол врезался под лопатку.
Зотова вывели на улицу, прохладный ночной ветерок остудил разгоряченное, огнем полыхающее лицо. С низины на урочище в мертвом лунном свете ползли лохмотья сырого тумана, пахло болотиной и стоячей водой. На поле из седой пелены торчали островки сухого чертополоха и одинокие кривые березы. Под черным куполом храма зловеще причитал козодой. Смрадное дыхание Кузьмы касалось затылка. О том, чтобы сигануть в кусты, не могло быть и речи. А Зотов и не стремился бежать.
– Чертячья ночка, – посетовал Кузьма, пихая пленника по едва заметной тропе.
– Нам на руку, – хмыкнул Решетов. – Лестницу приготовил?
– Обойдется, не прынц, – паскудно хихикнул Кузьма, тропка привела за церковь. – Лети, дорогой!
Зотова пихнули в спину, он испуганно вскрикнул и рухнул в черную бездну. Свалился плашмя – от удара выбило дух – и заворочался огромным оглушенным червем. Падение смягчил ковер из прошлогодней листвы. Зотов перевернулся на спину и увидел над собой пятно звездного неба. Яма была метра три глубиной.
– Не убился? – На фоне ночного неба появилась голова Кузьмы.
Зотов нечленораздельно замычал в ответ, суча ногами и молясь, чтобы переломов было поменьше.
– Живучий ублюдок, – хмыкнул Кузьма.
– Сходи кликни Павленко, – распорядился Решетов, невидимый в темноте. – Пусть караулит.
– Да куда он денется?
– Иди.
– Возись тут со всяким дерьмом…
Кузьма ушел. Зотов прикусил губу, сдерживая рвущийся стон. От боли темнело в глазах. В яме царила чернильная, непроглядная мгла, дышала в лицо подвальной сыростью. Луна высвечивала край искрошенной кирпичной кладки. На дне скопилась бодрящая ледяная вода, левый бок и задница промокли насквозь. Зотов усилием воли заставил себя подняться на подкашивающиеся ноги.
– Никит, а Никит? – Из горла вырвался хриплый смешок.
– Ну. – Над краем склонилась черная фигура.
– Ты подумай над моим предложением. Еще не поздно уйти.
– Для меня поздно, Вить.
– Хозяин – барин. Можно вопрос на правах последнего желания обреченного?
– Валяй.
– Картинка сложилась, кроме одного – зачем ты к немцам ушел?
– Много хочешь знать. – В темноте вспыхнула спичка, на мгновение осветив меловое лицо Решетова. Заалел огонек сигареты. Капитан помолчал, выпустил струю сизого табачного дыма и произнес:
– Помнишь летчика-майора из самообороны Тарасовки?
– Расстреляли которого? Помню. Ты его еще предателем заклеймил. Кто бы знал…
