С птицей на голове полностью

Она как-то странно молчала, при этом на лице — никакого выражения. Я посмотрел на часы и еще присел, решил еще побыть с ней, совсем немножко, а она достала из тумбочки помаду, коробочку с тенями, осторожно — кисточкой по ресницам, затем будто вспомнила обо мне, подошла, взяла карандаш из моей руки и на полях газеты стала писать, написала: 17 июля умерла моя мама. Положила карандаш на газету и назад — к зеркалу, взяла помаду и провела ею по губам и все же вздрогнула, когда опять по межгороду затрезвонил телефон.

Продолжаю рисовать женщинам усы и слышу снова:

— Да, нет, да, нет, нет, да…

На этот раз Фрося сразу же после разговора объявила:

— Она забыла сказать, что ее мама умерла 16 июля.

— Кто — она?

— ОНА.

— Твоя родственница?

— Нет, — покачала головой. — Чужой человек.

— А почему? — удивляюсь, — родные не сообщили тебе, ведь прошло уже два с половиной месяца, и если бы не чужой человек …

— Она еще сказала, что папа хочет приехать ко мне.

— Иди позвони ему, — говорю, — сейчас же.

— Там нет телефона, — разводит руками.

— Дай телеграмму, — говорю. — Напиши письмо хотя бы.

— Может, ты напишешь?

— Хорошо, я напишу, — соглашаюсь. — Только не сейчас.

— И ты такой же, как остальные, — говорит.

— Меня ждут, — оправдываюсь.

— Кто? — с насмешкой интересуется.

— Она болела? — расспрашиваю про Фросину маму. — Как она умерла?

— Нет, она совсем не болела. Она подошла к окну, посмотрела в него, упала и умерла. Что это ты рисуешь? — показывает. — Нарисовал?..

— Где?

— На газете.

— Это? — сам себе удивляюсь. — Вот труба, а это дым из трубы.

— На полгазеты, — говорит.

— Ну и что?

— Рисуешь, как маленький ребенок, — усмехается. — Дым колечками.

Решительно поднимаюсь и объявляю, что мне надо идти.

— И я с тобой, — говорит. — Я уже готова. Почти готова. Только еще на щеках румянец положить.

— Куда со мной?

— Куда угодно, — говорит. — Мне безразлично.

— А мне не безразлично.

— Я тебя не узнаю, — протянула.

— Скоро я вернусь, — обещаю. — Подожди.

— Я тебя ждала всю жизнь, — заявляет. — И я уже не могу больше ждать.

— Меня ожидает женщина, — говорю. — Если ты хочешь знать…

— Не хочу, — говорит. И добавила: — Я не верю, что тебя может ожидать женщина.

— Почему? — удивляюсь.

Она не отвечает.

— Я прошу тебя, — говорю. — Послушай меня. В моем отношении к тебе ничего не изменилось и не может перемениться, однако ты можешь помешать моему счастью, — объясняю. — Давай не будем ругаться. Останься, — говорю. — А я потом ей расскажу о тебе. Это же длинная история. И так сразу нельзя. Послушай меня хоть на этот раз.

Надела белый плащ и на ноги белые туфельки.

— Как? — спрашивает. — Идет?

— Ладно, — говорю. — Пошли. Только скорее.

Закрыла квартиру. Выходим из подъезда. Но ее нет. Я туда, сюда — нигде нет. Не знаю, что подумать.

Фрося показывает:

— Смотри, какое небо.

А я смотрю в землю.

— Подыми голову, — говорит.

— Отстань, — прошу.

— Нет, посмотри, — настаивает.

Посмотрел.

— Ну и что? — спрашиваю.

— Ты не переживай, — продолжает. — Небритый, — погладила по щеке. — Ни одна женщина. Ни одна…

— Нет, — говорю.

— Поверь мне, — говорит. — Только я.

Иду, с каждым шагом быстрее. Она за мной побежала, стучит каблучками. Я повернулся.

— Может, все-таки ты осталась бы дома, — говорю.

— Какой ты жестокосердный, — говорит. — Теперь, когда я получила известие, со мной так обращаешься…

Иду очень быстро и уже не слышу каблучков за собой. На остановке обошел всех ожидающих и каждому — даже мужчинам — посмотрел в лицо. Не могу стоять, тогда отправился пешком. Прошел две остановки, и — когда шагал у другой — догоняет автобус, из него выходит Фрося.

— Ну что? — спрашивает.

Я пожал плечами.

— Ты думаешь, она у тебя дома, — говорит. — Чего ей там делать?

Подхожу к подъезду.

— Я подожду тебя здесь, — говорит.

Поднимаюсь по ступенькам. Навстречу сосед с третьего этажа.

— Нашей соседке с четвертого, — докладывает, — муж поставил «бланш».

— Что это такое? — спрашиваю.

— Показать?

— Не надо, — говорю. — Вроде он не пил вчера.

— Она пила, — ухмыляется.

С замиранием поднимаюсь на лестничную площадку. Впрочем, ключа у нее нет. Зачем ей стоять под дверью? Может, оставила записку? Никакой записки. Зачем я пришел сюда, не знаю. Что делать? Ну не поворачивать же сразу назад. Вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел в квартиру. Постель так и осталась не прибрана, на трельяже она забыла заколку для волос, потом я обнаружил на полу бланк телеграммы. Я поднял ее, на ней отпечатан узкий след туфельки.

Вернулись, когда стемнело.

— Душно, — сказала Фрося, — не хватает воздуха, — и одно за другим распахнула все окна в квартире.

— Что ты делаешь? — изумляюсь. — Сейчас налетят комары, хотя бы следует выключить электричество.

— Пускай летят, — говорит. — А то умру — в этой квартире не хватает воздуха.

Нажал на выключатель; тут же она включила:

— На том свете будет темно, а пока на этом…

— Делай что хочешь, — говорю.

Звонят в квартиру.

— Открой, — просит. — Я переодеваюсь.

Открываю.