Через пятнадцать минут я выхожу из кабинета, чтобы забрать новенькую из приемной. Она сидит в кресле, на ней неприметная повседневная одежда, черная бейсболка. Голова опущена, колени ходят ходуном верх-вниз, а одна рука крепко сжата в кулак.
Тревожное расстройство?
Она замечает меня и тут же вскакивает. На вид я дала бы ей лет двадцать с хвостиком, если бы не написанная на лице тревога, которая ее старит.
Я веду пациентку в кабинет, закрываю за нами дверь и жестом приглашаю располагаться на диване.
– Пожалуйста, приса…
– У меня всего несколько минут, – перебивает она и остается стоять. – Я пришла не для лечения.
Что? А я-то явилась на работу в такую рань, потому что из ее слов у меня сложилось впечатление, будто ей срочно необходима помощь!
– Не понимаю, – приходится признать мне.
– Ваша мать в опасности.
– Что?! – За последние десять лет мне довелось много чего узнать в стенах этого кабинета площадью двести пятьдесят квадратных футов, но такое я слышу впервые.
– Вы должны найти ее и предупредить, – умоляет посетительница.
– Моя мать умерла двадцать шесть лет назад, – сообщаю я, хоть и не обязана ничего объяснять.
Девушка мотает головой:
– Нет, вы ошибаетесь.
В груди у меня словно разгорается пожар.
– Это не смешно.
– Я пришла сюда, рискуя жизнью. – Она нервно закусывает губу. – Те, кто на нее охотится, станут преследовать и меня тоже, если узнают, что я с вами встречалась.
– Кто вы? – спрашиваю я требовательно.
– Если я вам расскажу, мы обе будем в опасности. Вам нужно отыскать Ирен и предупредить ее. Только не обращайтесь в полицию, ФБР, вообще ни к каким властям, чтобы не сделать еще хуже. Я слышала, она где-то в районе Сан-Франциско. Вы должны сказать ей, что она снова в беде.
Снова? Моя мать жива и снова в беде?
Уж не знаю, кто подбил эту девицу явиться ко мне с таким бредовым сообщением – может, одна из бывших недовольных пациенток, – но более извращенного и жестокого розыгрыша даже придумать невозможно. Сразу возникает желание, чтобы она убралась из моего кабинета. Немедленно.
– Уходите, – говорю я.
– Я и не надеялась, что вы мне поверите, – говорит она, разжимая крепко стиснутый кулак. И тут-то я вижу его – золотой браслет от Тиффани с подвеской в виде лимской фасолинки, в точности такой же, как носила мама. Который, как сказали папе в полиции, был похищен, после того как маму сбила машина; водитель тогда скрылся с места преступления.
В груди полыхает пожар. Я не способна выговорить ни слова. И опасаюсь, что вот-вот грохнусь в обморок. Чтобы устоять на ногах, пытаюсь ухватиться за боковину дивана.
– Откуда он у вас?
– Мне надо идти, – говорит девушка, роняет браслет на пол и бросается вон из кабинета.
Не успев осознать, что происходит, я уже бегу за ней по коридору: до ног сразу дошло то, что пока не зафиксировал мозг. Если лжепациентка не врала, то лишь через нее можно проследить судьбу моей покойной мамы.
Каблуки скользят, я сильно подворачиваю левую лодыжку, но собираюсь с силами и продолжаю преследование. Посетительница ныряет в ведущую на лестницу дверь и бежит вниз по ступенькам. Я ковыляю за ней, однако расстояние между нами лишь увеличивается. Наконец она добирается до первого этажа и выскакивает в вестибюль.
К тому времени, как я тоже преодолеваю лестницу, она уже выбегает из здания. К фасаду с визгом подкатывает «кадиллак-эскалейд» с тонированными стеклами и неразличимыми номерами. Девушка прыгает на заднее сиденье и уносится прочь.
А я остаюсь стоять в одиночестве на углу бульвара Уилшир и Рексфорд-драйв, во вторник, в семь ноль четыре утра, окруженная пальмами и солнечным светом, как будто совсем ничего не произошло.
Мы с коллегами держим в общем холодильнике пакеты со льдом. Я сижу за рабочим столом и прижимаю лед к пострадавшей лодыжке.
Все эти двадцать шесть лет я мечтала лишь о том, чтобы мама каким-то образом оказалась жива.
Невозможно вообразить, через что прошли мы с отцом после того, как ее потеряли. Мама была моей опорой, вдохновительницей, она была для меня всем, и жизнь без нее стала невыносимой.
Все, чему я, будучи подростком, раньше радовалась, – тусовки с друзьями на пляже, походы на концерты, игра за школьную футбольную команду – теперь давалось с трудом. Окружающие продолжали идти вперед по жизни, в то время как я постепенно выпадала из нее.
У овдовевшего папы, ставшего отцом-одиночкой, хватало своих проблем. Мама не только работала клиническим психологом, она еще и заведовала всем в доме, от закупки продуктов и оплаты счетов до вызова сантехника, если вдруг засорится раковина. Когда ее не стало, папе пришлось в одиночку взвалить домашние хлопоты на себя вдобавок к работе компаньоном в юридической фирме, которая размещалась в деловом центре Лос-Анджелеса.
Ему едва удавалось держаться на плаву, поэтому он не заметил, когда я стала плохо есть, избегать завтраков и едва прикасаться к ужинам. Лишь когда я совсем отказалась от пищи, а одежда стала висеть на мне, как на хеллоуинском скелете, он сообразил, что со мной творится неладное.
