Помню, ее слова показались мне странными по двум причинам. Во-первых, переходный возраст был у меня в самом разгаре, я уже училась водить автомобиль и даже подумывала о поступлении в колледж – не какая-нибудь малышка, чтобы постоянно нуждаться в присутствии мамочки! А во-вторых, она никогда раньше не просила меня скрыть что-то от папы. Но вид у мамы был расстроенный, и я решила больше на нее не давить.
Сейчас я вспоминаю ту ссору и гадаю, действительно ли она возникла из-за частых маминых отлучек или дело было в чем-то другом. Может, мама хотела уйти из семьи? Может, чувствовала себя несчастной и подумывала нас бросить?
На похоронах ее друзья, коллеги и родственники подходили ко мне и говорили, что ни один родитель не любил своего ребенка сильнее, чем моя мама любила меня.
Но если она все еще жива, о чем тут вообще говорить? Разве можно бросить ребенка, которого вроде бы любишь? Уже знакомый пожар снова разгорается у меня в груди.
– Качество снимка слишком низкое для всех этих приложений, – жалуется Эдди. – Нужна более совершенная прога. Позвоню-ка я Полу. Он нам наверняка поможет.
Пол – лучший друг Эдди. Студентами-первокурсниками они делили комнату в Мичиганском университете и быстро спелись на почве любви ко всяким технологиям. Пол был шафером на свадьбе у Эдди и крестным отцом Сары.
Пол работает в ФБР на какой-то секретной должности, которую даже назвать нельзя, и живет в Нью-Йорке со своим другом Энтони, профессором Нью-Йоркского университета. Я незнакома с ними лично, потому что они никуда не ездили пару лет из-за болезни Энтони. Но теперь ему стало лучше, и Эдди начал поговаривать о том, чтобы мы вместе с Сарой съездили в Нью-Йорк навестить ребят.
– А как ты думаешь, не опасно ли соваться к Полу? – спрашиваю я у Эдди. – Та девица велела мне не обращаться к властям, чтобы хуже не стало.
– Это же Пол! – возражает Эдди. – Если мы объясним ему ситуацию, он ни одной живой душе не проговорится.
– А вдруг в ФБР отследят, чем он занимается? – гну свою линию я.
– Он умеет заметать следы, – заверяет Эдди.
Я быстро обдумываю ситуацию. Разве у меня есть выбор?
– Тогда звони, – соглашаюсь я.
Эдди оставляет Полу сообщение и отправляется домой: у него деловое совещание в зуме.
А у меня остается полтора часа перед первым послеобеденным пациентом, и кое-что не дает мне покоя. Допустим, мама и впрямь жива, но тогда она не могла организовать свое исчезновение в одиночку. Мы ведь похоронили гроб, а для этого нужен хоть какой-то труп, разве нет?
В то время я спорила с папой, говорила, что мне все равно, в каком состоянии тело, пусть даже в плохом, но я в любом случае хочу в последний раз увидеть маму. Однако папа был непреклонен: нельзя, и все тут.
– Я твой отец и отвечаю за твое душевное спокойствие, – сказал он тогда мне. – Вид изуродованного маминого трупа может нанести тебе травму на всю жизнь. Я не допущу этого, Лима.
И не допустил.
Теперь я гадаю: а вдруг папа не хотел открывать гроб потому, что там вовсе не было никакого тела?
Вот почему я паркуюсь перед бюро ритуальных услуг Фрэнка Эспозито, где мы прощались с мамой и где потом, спустя десять лет, проходила и поминальная служба по отцу.
Фрэнк, владелец похоронного бюро, был женат на одной маминой коллеге, но с тех пор уже успел овдоветь. Вероятно, он видел мамино тело.
Я вспоминаю, как на прощании с ней он подошел ко мне и сказал: «Люди не покидают нас, даже если умирают». Когда десять лет спустя я вернулась похоронить отца, Фрэнк снова повторил ту же фразу. С тех пор мы с ним не виделись, но я до сих пор каждый год получаю рождественскую открытку от его семьи.
Когда я захожу в похоронное бюро, в глаза сразу бросается стоящий прямо в фойе гроб из темного дерева. Повсюду расставлены старомодные букеты красных и белых цветов, наводящие на мысли о печальном Рождестве.
– Есть кто-нибудь? – Я повышаю голос, потому что вокруг не видно ни души.
Из задней комнаты выходит Фрэнк. Он выглядит старше, чем мне помнилось.
– Беатрис? – спрашивает он. – Ты ли это?
– Я.
– Все в порядке? – Вполне резонный вопрос, учитывая, что до сих пор я появлялась здесь дважды, и каждый раз ради похорон одного из родителей.
– Да, все нормально, – заверяю я. – Но мне нужно кое-что у вас спросить.
– Хорошо…
Наверное, можно не ходить вокруг да около.
– Когда моя мама умерла, вы видели ее тело?
Фрэнк тяжело переступает с ноги на ногу.
– Почему ты спрашиваешь?
Я не отвечаю, однако сразу видно, что ему неловко.
– Ты гадаешь, не могла ли она спастись? – продолжает Фрэнк. – Потому что это обычная реакция на потерю близких. Мы цепляемся за надежду, что все могло бы сложиться иначе.
Я замечаю, что он не ответил на мой вопрос, а задал вместо этого свой. Лучше мне молчать и дальше. Во время терапевтических сеансов многозначительная тишина часто приводит к тому, что пациент начинает откровенничать.
– Мы с Ирен дружили. Мне не хватило пороху заниматься ее телом, так что нет, я ее не видел, – наконец отвечает он. – Подготовку взял на себя один мой работник.
– С ним можно побеседовать? – интересуюсь я.
