— Да ну тебя! Никуда не денется твоя работа, а вот ты, — он сочувственно покачал головой, — ты покойник. Муха Цеце никогда не простит тебе этого. Ты не думай, что бессмертный, она еще в твою печенку вгрызется похуже собаки.
Я знал, что Марк был прав, но меня сейчас это волновало меньше всего. Я думал только о том, что потерял единственную свою возможность узнать об авторе стихотворения.
На обеденном перерыве, в столовой, ко мне, стесняясь, подошла неприметная девушка, которая занималась работой с письмами в отделе Мухи Цеце, и которую я обычно не замечал, настолько она была тихой и невзрачной. И она сказала, что случайно слышала о той девушке, которая приносила стихотворение, что ее зовут Мария, и что работает она, кажется, учительницей.
«Мария, Мария», — повторял я, словно пробуя это имя на вкус. В том, что это была та самая Мария, которую я знал, я уже и не сомневался. Оставалось только узнать, сколько учительниц по имени Мария есть в этом городе, и я думал, что точно несколько десятков будет, а даже, может быть, и сотня.
3.
Мои поиски начались. Я составил список всех школ, гимназий и учебных заведений города и шаг за шагом приступил обзванивать их или приходить лично по адресу. И все время меня постигала неудача: если и была там какая-нибудь учительница по имени Мария, то она оказывалась совсем не той, которую я искал. Так, за три недели, мой список был перечеркнут полностью, а я даже и близко не узнал, где еще можно было искать девушку. Мой план по нахождению таинственной Марии провалился.
Цецилия Львовна, как я и требовал, включила стихотворение в новый выпуск журнала, и он успешно был сдан в печать, а это означало, что появилось небольшое время для себя. Поэтому следующие выходные я решил не брать работу на дом, а посвятить время своему гардеробу: нужно было обновить костюм и приобрести новые туфли, так как прежние совсем прохудились и имели такой унылый вид, что в любую минуту были готовы развалиться.
На улице заметно потеплело, и снег начал понемногу оттаивать, отчего забавно чавкал и хлюпал под ногами, норовя заглянуть под отклеивающуюся подошву и намочить носки. Таянье означало также и грязь. Грязь, которая непременно ожидала каждого. Она поселялась толстым слоем на ботинках, отлетала каплями на брюки, стремилась испачкать полы пальто и шуб, пыталась заставить поскользнуться неловких людей и с удовольствием принимала их в свои объятия. Грязь была повсюду.
Я шел в потоке людей в поисках нужной мне витрины с мужской одеждой и обувью. Вдруг кто-то легонько, но настойчиво дернул меня за пальто, и я обернулся. Мальчишка лет десяти, с таким чумазым лицом, словно только что упал в ту самую грязь, слезливо начал просить денег.
— Дяденька, дяденька, подайте Христа рада, мамка голодная, при смерти лежит, умирает. А я совсем один-одинешенек, помру я, дяденька, видит бог, помру, мочи моей нет. Есть так хочется, что кишки болят, поверьте, дяденька, так болят сильно… — хныкал мальчишка, растирая грязной рукой лицо.
Нередко я видел как мальчишки, бегая по улицам, выклянчивали деньги у прохожих, рассказывая каждый раз одинаковую историю про больную мать и «нечего есть», и редко кто им подавал, чаще их прогоняли, обзывая обманщиками и плутами. Но этот мальчик был другой, в его глазах было такое неподдельное страдание, что я, ни на секунду, не усомнился в том, что без помощи он погибнет. Я достал кошелек, мысленно посчитал, сколько у меня должно остаться, чтобы хватило на туфли и костюм, и протянул ему крупную купюру, которой должно было хватить на необходимые нужды на пару недель.
— Спасибо, спасибо вам добрый дяденька! Я буду молиться за вас! Каждый день буду молиться! — мальчишка зарыдал и вдруг бросился меня обнимать со всей теплотой, на которую, наверное, была только способна страдающая человеческая душа.
Я растрогался.
— Ну, что ты, не плачь. Купи еды и лекарства. Здесь должно хватить. Пусть твоя мама обязательно поправится, — я попытался его утешить, и мальчишка, еще немного всплакнув, попрощался и удалился.
Когда я собрался идти дальше, растроганный столь жалостливой встречей, что-то заставило меня похлопать по левому карману пальто. Там было пусто. Я сунул в карман руку, но кошелька не обнаружил.
— Стой! — закричал я улепетывающему со всех ног мальчишке. Тот обернулся на мой возглас и показал мне язык. — Ах ты подлец! Он украл у меня кошелек! — крикнул я от досады, но люди с безразличием посмотрели на меня, и я ринулся в погоню.
Как часто я наблюдал такую картину: некий прилично одетый и степенный человек гонится за пронырливой шпаной, стащившей у него деньги. И как часто я думал, что тот человек неудачник и сам виноват, раз позволил себя так глупо облапошить. Но на это раз я сам был в числе тех неудачников, и люди смотрели с усмешкой, как я скользил по грязному снегу, пытаясь догнать юркого мошенника.
