Герман начал свое выступление с поднятия и подбрасывания огромных, на мой взгляд, гирь, которыми он с легкостью, будто воздушными шариками, управлял в воздухе. Потом в ход пошли железные булавы, летавшие у него над головой, как стрекозы. Он катал по торсу и рукам огромный блестящий шар, который с трудом был оторван от земли добровольцами из зала. Поднимал и удерживал стойку с десятью, сидящими на ней, людьми. Все с трепетом и страхом наблюдали за сложными и неподдающимися пониманию трюками, и каждый раз, когда на сцене появлялись все более немыслимые предметы, казалось, что на этот раз ну никак не возможно будет что-то сотворить с ними, настолько тяжелыми и невероятными они казались. И каждый раз, когда Герман поднимал их, подбрасывал, ловил и крутил, люди вздрагивали, замирали и охали, когда представление заканчивалось. К концу выступления его тело покрылось блестящей пленкой пота, грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась, я видел, что он уже устал и работал на пределе своих возможностей, но его это словно не волновало, он продолжал выполнять трюки, а я уже мысленно просил, чтобы он остановился. На арену, с помощью пяти человек, выкатили штангу пронизанную железными шарами. Я ужаснулся: размеры штанги были слишком фантастическими. Герман сделал несколько кругов вокруг нее, словно сам сомневался в своих силах, и я, не успев подумать, что же будет дальше, увидел, как он рывком поднял штангу и стал ее раскручивать на спине, а потом одной рукой, удерживая ее в вертикальном положении, поднял в воздух. Можно было увидеть, как вены на его лбу и шее вздулись, как жесткие прутья. Я испугался, что они, не выдержав напряжения, разом лопнут и зальют кровью всю арену. И в неожиданный момент рука Германа дрогнула, гиря покачнулась и убийственным весом, как огромная башня, начала падать на него. «Эта гиря размозжит ему череп, не оставив ни одного целого кусочка», — промелькнуло в моей голове, но он с какой-то невероятной ловкостью успел увернуться, и гиря с грохотом приземлилась на землю, подняв в воздух облако пыли из песка и опилок. Тишина в зале стояла до тех пор, пока Герман не поднялся и не помахал руками, показывая зрителям, что с ним все хорошо. Только тогда зал взорвался аплодисментами, кричал и скандировал «браво».
Когда зрители начали расходиться, я увлек Марию за собой, пытаясь пробраться в гримерную Германа. На входе мне пришлось прибегнуть к журналистскому удостоверению, и нас пропустили. Шпрехшталмейстер провел нас внутрь и, постучав в комнату, крикнул: «Герман, к тебе журналист, интервью брать!». Из комнаты послышалось недовольство, и дверь распахнулась.
— У меня сейчас нет никакого желания беседовать, извините, я устал, как черт, — недовольно проговорил он, вытирая лицо полотенцем, но, остановившись взглядом на мне, удивленно поднял брови. — Да это же сам несостоявшийся жених моей сестры! — воскликнул он.
Я засмеялся, и в эту же секунду мы обнимались и горячо хлопали друг друга по спине.
— Ну, и встреча! Проходите, проходите, что стоите, — он пригласил меня и Марию в гримерную. — Вот уж не думал, что когда-нибудь еще встречусь с тобой! Да ты совсем и не изменился, юн и свеж, как и в семнадцать лет. А я сразу смотрю лицо знакомое, будто вчера тебя видел. Ну, рассказывай, как дела?
Рассказав вкратце, где работаю и, представив Марию, я достал из кармана пиджака оловянную фигурку силача Джонни, и Герман трепетно взял ее в свои грубые руки, восхищенно прошептав:
— Ты погляди, сохранил его! Невероятно…
— Я много раз вспоминал о тебе, когда глядел на него, он придавал мне сил, — признался я и, глядя на большие, чуть затуманившиеся глаза Германа сказал: — Если хочешь, я верну тебе его. Мне, кажется, он важен для тебя…
— Нет, это мой подарок тебе, а подарки не возвращают, — улыбнулся он и вернул мне игрушку.
— Ты заставил нас поволноваться во время своего выступления. Я думал, поседею от ужаса.
— Да, есть такое, — ухмыльнулся он, — я сам думал, что меня расшибет в лепешку, но раз я жив, значит не время мне еще умирать, — он попробовал засмеяться, но его смех показался надтреснутым, как у больного человека.
— Кстати, как поживает Лана? — спросил я. — Надеюсь, ее побег тогда удачно сложился?
Его лицо помрачнело, и он сказал, что это слишком долгая история.
— Тут гостиница «Гранта» неподалеку отсюда. Я там с женой снимаю комнаты, завтра приходите на обед, — он начеркал на листке бумаги адрес и время. — Придете? Моя Софи как раз обрадуется, а то ей одиноко там, пока я выступаю.
— Конечно, придем. А разве твоя жена не ходит на твои выступления?
— Нет. Я запрещаю ей. Она беременна.
Договорившись с Германом, что мы завтра обязательно придем в гости, мы вышли на улицу.
— Как ты с ним познакомился? Ты собирался жениться на его сестре? — спросила меня Мария с едва уловимыми, но все же заметными нотками ревности, что не могло меня не порадовать. Я рассказал ей историю своего неудавшегося сватовства. Некоторое время она молчала, смотря себе под ноги, а потом серьезно произнесла: — Герману нужно быть осторожней.
— Почему?
