Когда вышла твоя первая книга, главным счастливцем был не ты – я! Я осуществлял через тебя МОЮ мечту. Поэтому я никогда тебя не покидал. Иногда тебе казалось, что ты погружался в транс, когда писал, но на самом деле это я вселял в тебя вдохновение. Я присутствовал при твоих беседах, я следил через твое плечо, как продвигаются твои рукописи, я был твоим первым читателем.
Как же я тобой гордился! Иногда даже делился своей гордостью с дружественными эктоплазмами, говоря: «Расположитесь за спиной его читателя и читайте сами!» Так что учти, на том свете у тебя немало поклонников, и каких! Представь, я советовал почитать тебя самому Конан Дойлу!
Когда ты умер, я, разумеется, был рядом, я тебя дожидался, но не захотел сразу с тобой связываться, чтобы не смущать. Я же не знал, как ты на меня отреагируешь. Поэтому подождал, чтобы ты сперва выследил ту молодую актрису. Меня очень ободрила твоя реакция: ты не подпрыгнул, ты принял меня как друга в этом лучшем твоем существовании, которое только начинается.
Ну как, готов к своим завтрашним похоронам? Похоже, все пройдет как по маслу.
<p>Акт II</p><p>Радикальная перемена</p>32Падают большие серые капли ледяного дождя.
Вороны с мокрыми крыльями наблюдают за траурным кортежем. Габриель прибился к ним, ему любопытно, кто будет придавать его земле.
Друг за другом появляются:
Семейство Уэллсов: его брат Тома, родители, дяди, несколько кузенов.
Нынешний издатель, несколько сотрудников издательств, директора серий.
Его врач Фредерик Лангман, его друг, биолог Владимир Крауз.
Его коллеги по «Лиге воображаемого».
Другие друзья-писатели, юмористы, певцы, актеры, с которыми он общался.
Некоторые бывшие девушки.
Двое незнакомых журналистов.
Трое не прекращающих щелкать камерами фотографов, присланных, видимо, агентствами.
Еще человек шестьдесят – их Габриель считает неопознанными читателями.
Все бредут, раскрыв зонты.
– Видишь, говорил я тебе, что будет много народу, – говорит Габриелю дед.
– Похороны вселяют в меня ужас, вечно все мерзнут и говорят одно и то же: каким великолепным человеком был усопший, – огрызается Габриель.
Кортеж замыкает Люси Филипини – во всем черном, под зонтиком с розовыми цветочками.
– Пришла… – растроганно говорит Габриель.
– Ты не представляешь, как я рад, что тебя оплакивает столько людей, Габи.
– Всего сотня, дедушка, никак не больше.
– Плюс еще сотня блуждающих душ, явившихся специально ради тебя.
И действительно, подняв глаза, Габриель различает не осмелившиеся подлететь ближе эктоплазмы: они держатся на расстоянии, как пугливые читатели.
– А где Конан Дойл?
– За кого ты себя принимаешь?
– Я-то думал, что вы с ним…
– Хватит, стоило мне о нем обмолвиться, как ты решил, что весь невидимый мир только тобой и интересуется! Спустись на землю, Габриель. Ты молодец, спору нет, но ты – всего лишь малозаметный французский автор. Я сказал, что он тебя читал, но это не значит, что ему понравилось. Так и быть, буду до конца честным: он находит в твоих произведениях избыток насилия и секса.
