В конце августа ко мне вошли трое-четверо солдат наблюдательной команды и сообщили о принятом ими новом решении — предложить мне не соглашаться на перевод в другую тюрьму. Я ответил, что власть в их руках и они сами могут заявить следственной комиссии о своем решении; я же могу им дать только один совет — когда придет моя жена на прием, поставить ее об этом в известность.
Результат всей этой истории получился самый неожиданный: председатель комиссии Н. К. Муравьев, встретив мою жену, сообщил ей, что они постановили разрешить перевести меня из Трубецкого бастиона, для чего необходимо признать меня больным и поместить в какую-нибудь больницу, причем добавил, что просит ее поторопиться с приисканием соответствующего помещения для меня.
Жена обращалась почти ко всем врачам, заведовавшим больницами, и отовсюду получала отказ: никто не хотел принимать к себе такого преступника. Случайно одна знакомая помогла ей устроить меня в частной лечебнице для душевно- и нервнобольных доктора А. Г. Коносевича благодаря согласию заведовавшего этой больницей доктора Оршанского. В этой больнице мне был предоставлен мезонин над квартирою доктора Оршанского, в деревянном доме во дворе. Помещение, состоявшее из одной большой комнаты, двух маленьких и прихожей, вполне подходило с точки зрения охраны, под которой я должен был находиться в больнице.
Когда жена сообщила о найме помещения чрезвычайной следственной комиссии, меня никто не поставил в известность о предстоящей перемене; а на приеме в пятницу жена не имела возможности никаким способом намекнуть мне на увенчавшиеся успехом хлопоты о моем освобождении; только на следующий день, будучи вызван в приемную, я увидел двух ожидавших меня врачей: профессора Карпинского и окулиста Сергиева. Они были привезены в автомобиле женою, ожидавшей их во дворе крепости. Их миссия была осмотреть меня и для проформы составить протокол, согласно которому они определенно требовали помещения меня в больницу. Хотя они мне ничего об этом не сказали, но я инстинктом почувствовал, что Карпинский недаром задает мне вопросы о моем нервном расстройстве... Присутствовавшие чины караула и наблюдательной команды, зорко следившие за нами, ужаснулись, услыхав мнение Карпинского о состоянии моего здоровья.
На следующее утро 17 сентября — в день Веры, Надежды и Любви — несколько человек наблюдательной команды пришли со мною проститься, заявив, что в 11 часов утра я должен быть готов для перевода. «Какого перевода?» — спросил я их и получил ответ: «
Из камеры меня вывели не в 11, а только в 2 часа дня в приемную, где ожидал комиссар милиции, командированный министром внутренних дел для передачи меня под наблюдение начальника милиции Петроградской стороны. Получив на руки хранившиеся в канцелярии письма и деньги, я сошел вниз вместе с комиссаром, все время не выпускавшим изо рта сигары. За решеткой бастиона мне было предложено сесть в закрытый автомобиль, в который люди наблюдательной команды уложили все мои вещи.
Как ни странно, но в момент прощания мне пришлось услыхать от моих тюремщиков слова сожаления по поводу нашего расставания и много всяких благопожеланий.
От ворот больницы Коносевича до подъезда деревянного дома во дворе стоял наряд милиционеров.
Войдя в отведенное мне помещение, я в нем застал еще двух представителей милиции, очень серьезно толковавших о мерах наблюдения за мною, необходимых для предотвращения возможности побега. Затем мне было объявлено, что старшему врачу Оршанскому будут сообщены правила, которые я должен буду соблюдать, причем при мне безотлучно будут находиться два милиционера.
