Этого Хенри не знал. Быть может, ребенка здесь похоронили, быть может, останки давно смыло сюда из другого места.
– Этого ребенка убили, – сказала Аманда. – Посмотрите на размер дыры.
Хенри пожал плечами. Он присел перед ними на корточки, промывая череп в проточной воде, а когда закончил, пропустил кусок лозы сквозь зазубренную дырку в черепной коробке и через подбородочное отверстие и повесил его себе на шею, как амулет. Такая защита может пригодиться дальше в их путешествии.
Дрейк сделал снимок.
– С волками жить, – угрюмо произнес он.
– Почему ж нет? – спросила Аманда.
Тем вечером они встали лагерем у громоздившейся горной стены из заскорузлого известняка. В сумерках от сбора дров их спугнул высокий посвист – отвесный склон скалы у них над головами расщепился на тысячи темных хрупких осколков, которые усосало вверх и прочь взмывшей воронкой к незримой дыре где-то глубоко в ясном оранжевом небе. То на свою вечернюю кормежку с плеском крыльев унесся полный грот щебечущих летучих мышей. Жизнь в тесноте цепи питания.
А позже тем вечером, еще долго после того, как остальные уснули, любопытные ночные глаза могли различить бледный столбик Дрейкова фонаря – он порывисто смещался по страницам его оставшегося путеводителя. Напечатанная информация никогда не казалась столь наглядной, настоятельной, необходимой. «Все острова проникнуты понятием
Наутро Аманда посмотрела на себя в зеркальце и закричала. Раньше без пригляда за образом она так подолгу не обходилась. Новое знакомство с собой – с тем, что с нею стало на Борнео, – ее потрясло. Почти весь день она не разговаривала с Дрейком.
Они с трудом перевалили через один хребет, затем через другой, на третьем подъеме перед обедом повстречались с веселым отрядом австралийских гёрлскаутов, маршировавших по узкой тропе, распевая «Сад осьминога»[114].
– Зарабатывают себе значки отличия «Шалашовка в кустах», – пробурчал Дрейк. Неимоверно воодушевившись от вида дружелюбных белых лиц, девчонки сбились в кучку вокруг Коуплендов, треща наперебой. Сюда они дошли с побережья через хребет Мюллера и теперь направляются обратно к Капуасу, чтобы оттуда на лодке доплыть до Понтианака и улететь на самолете домой. Они учились навыкам выживания в лесу и наблюдали за птицами (покамест насчитали семьдесят шесть разных видов), а также общались с природой. Ну не абсолютно ли великолепна окружающая среда? Ну не суперские ли люди? Не роскошны ли орангутанги? Жмем руки, удачи вам – и девчонки исчезли, распевая среди деревьев, галлюцинация цельности, благополучия и безудержной юности.
Чем глубже они заходили, тем люднее становилась местность. Джунгли просто кишели пешеходным движением. Они столкнулись с командой учтивых немцев, работавших по контракту с крупнейшей фармацевтической фирмой своей страны – собирали образцы растений в пластиковые мешочки. Мимо гуськом прошел отряд кенийцев, вожак кивнул всего раз, и только раз, лица безразличны, веки приспущены, но глаза настороже, между чужаками не произнесено ни слова.
Затем однажды вечером в колокол свечения их кухонного костерка застенчиво шагнула пара кротких даяков. Между собой они несли антикварный спинет, исшрамленный и искореженный, без нескольких клавиш. Они возвращались домой в Калимантан с нефтепромысла Саравака, куда уходили на заработки больше полугода назад. Этот битый инструмент был первой покупкой их трудов. Коупленды поделились ужином, а после сквозь изменчивую резьбу древесного дыма наблюдали, как один из их полуголых гостей грязными пальцами подбирал мелодию «Кемптаунских скачек»[115] в манере настолько заразительной, что к началу второго припева пели они уже все. Опять же, человеческий голос, раскатившийся песней в шуме леса, – жест сгущающегося смысла. А когда допели они, последняя нота дозвенела в притихшей темноте, повисла пауза, а затем с какого-то дикого бессловесного языка – ответ криком почти что смертным в сверкающей наготе своей муки.
